Библиотека архитектора и урбаниста. Журнал «Лев» и интервью с Александром Паниным
Этим летом состоялся релиз собственного журнала Национального центра «Россия». Издание получило название «Лев», еще раз напомнив об эмблеме центра (в свою очередь вдохновленной барельефами царя зверей из древнерусского каменного зодчества). Пилотный номер посвящен теме будущего и задуман как настоящая капсула времени, собравшая «надежды и чаяния тех, кто жил в середине 2020-х годов». Свои «послания потомкам» в ней оставили архитекторы, художники, модельеры, дизайнеры, режиссеры, писатели, философы, ученые, педагоги, спортсмены, музыканты… В общем, в будущее взяли всех.
Рассказываем подробнее, как эта «капсула времени» устроена, и с разрешения редакции делимся интервью, в котором журнал пообщался о прошлом, настоящем и будущем городов с экономгеографом Александром Паниным (он же в этом году — приглашенный лектор первого учебного модуля лидерской программы Архитекторы.рф).
«Первый номер»
У национального центра «Россия» уже есть собственное здание в Москве (и еще одно строится), три филиала в других городах (четвертый и пятый должны открыться осенью), Универмаг, Гастрономические ряды и вот теперь — бумажный журнал. Первый номер. «Лев».
«Лев напоминает нам о прошлом и дает силы двигаться дальше. В будущее», — говорится в обращении к читателям, озаглавленном «Определенно Лев». «Будущее редко приходит внезапно. Чаще оно возникает почти незаметно — в новых идеях, открытиях, вопросах, которые мы только начинаем себе задавать», — отмечается во вступительной статье.
Эти идеи, открытия и люди, которые уже сегодня меняют представление о стране и мире, и становятся темой разговора «Льва» с читателем: в контексте культуры, науки, архитектуры, технологий, урбанистики. 320 страниц объединили материалы о самых разных «образах будущего» — как по определению фантастических (как рассказ фантаста Романа Афанасьева «День образа»), так и ретроспективных.
Например, издание открывает анализ предсказаний о Москве на открытках кондитерской фабрики «Эйнем» начала XX века. Те открытки тоже были «капсулой времени», которую редакторы «Льва» мастерски вскрывают и в итоге обнаруживают, что практически ни один прогноз не сбылся.
Иначе обстоит дело с литературой/поэзией и кинематографом: по сути, в каждом рассмотренном произведении — от сериала «Гостья из будущего» до «Освобожденного мира» Герберта Уэллса и «Предсказания» Михаила Лермонтова — нашлись пророчества порою даже безжалостно точные (оттого что не слишком утешительные и позитивные).
Взгляд в прошлое есть и в рубрике «Архитектура»: редакторы выбрали 10 проектов, которые с их точки зрения не столько предвосхитили, сколько опередили будущее. В десятку попал и собор Святой Софии в Стамбуле, и Дом Наркомфина Моисея Гинзбурга, и жилой комплекс «Вертикальный лес» Стефано Боэри.
В основном же это интервью с самыми разными людьми о будущем той сферы, с которой они взаимодействуют: с академиком Виктором Тутельяном — о здоровом питании и снижении температурных нагрузок на продукты; с биологом Максимом Патрушевым — о невозможности одной «волшебной таблетки»; с ученым Андреем Волынцевым — о перспективах колониазции других планет; с дизайнером Сергеем Сысоевым — о моде будущего, в которой нет ничего сложнее мужского пиджака и проще женского платья.
Бросается в глаза пока что отсутствие героинь женского пола, но, возможно, им будет посвящен мартовский выпуск под суббрендом «Львица».
Завершает обзор прогнозов рассказ о новом здании Национального центра «Россия», который сейчас строится по проекту бюро ATRIUM совсем рядом, на Краснопресненской набережной (о нем мы упоминали в начале). Рассказ называется «Прекрасные контуры будущего» — и это, пожалуй, наиболее точный заголовок для всего первого номера «Льва».
Нас же больше всего заинтересовала беседа с Александром Паниным — директором Центра геодемографии и пространственного развития МГУ им. М. В. Ломоносова и научным руководителем Института территориального планирования «Картфонд»: что мешает москвичкам рожать, можно ли получить реальные данные о численности населения по объему канализационных стоков, чем хороши малые города (и зачем они государству), может ли Россия выжить без мигрантов и, само собой, каким будет российский город будущего.
«Селитесь и размножайтесь»: экономгеограф Александр Панин — о развитии России в пространстве и времени
будущего
Беседовал Сергей Нестерцев
Экономгеограф Александр Панин занимается вопросами пространственного развития России. Ставит проблемы, предлагает способы их решения, объясняет, чем может помочь государство. Человеку, несведущему в геодемографии, может показаться, что Александр Панин пытается настроить механизм, который способен отрегулировать сам себя. Без советов со стороны человек разберется, где ему лучше — в Москве или Мичуринске.
Однако Панин смотрит на дело иначе. Деньги, которыми прельщает Москва, еще не гарантируют отдельно взятому гражданину удовлетворения от жизни. А кроме того, у страны, то есть некой совокупности жителей, есть общие интересы, которые заключаются в том, чтобы территория России была заселена более или менее равномерно. Чтобы люди жили повсюду. И жили достойно.
С одной стороны, эти наблюдения могут выглядеть очень абстрактными, «за все хорошее против всего плохого». Между тем каждый из нас, хоть немного покопавшись в истории своей семьи, поймет, что судьба родителей, бабушек-дедушек и его самого несет отпечаток былых государственных решений — от введения черты оседлости при Екатерине до «великих строек социализма» Хрущева. Так что и то, как будут жить наши правнуки, зависит от того, что происходит с вопросами пространственного развития сегодня.
Что вас как специалиста по российской экономической географии волнует больше всего?
Несколько связанных между собой вещей. Россия за счет естественной убыли, того, что смертность превышает рождаемость, теряет население. За 2024 год — почти 600 тыс. человек. Такими темпами за десять лет мы лишимся 6 миллионов. И это без учета таких событий, как ковид, эпидемия которого дала сверхплановую убыль в 2020–2021 годах примерно в 1,7 млн человек.
Одновременно растет концентрация людей в крупных городах.
Сегодня в Москве, точнее будет сказать, в московской агломерации, включая города-спутники, живет каждый десятый россиянин. 16 городов-миллионников впитали в себя четверть населения страны. А остальная территория пустеет. 80 % городов теряют население.
Но так ли плохо, что развивается Москва? Все же по многим параметрам, и не только по уровню доходов, город может считаться образцовым.
АП: Последние 30 лет Москва прибавляет в численности потому, что стягивает население с периферии. Суммарный коэффициент рождаемости в Москве в 2024 году составлял 1,46 на одну женщину. А для того, чтобы покрыть естественную убыль, коэффициент должен быть хотя бы немного больше двух. Причем и цифра в 1,46 не отражает полной картины. В Москве хорошая система здравоохранения, сюда приезжают рожать, пополняя статистику, а не реальное число младенцев, которые останутся жить в городе. С учетом «гостевых родов» коэффициент будет близок к единице, в полтора раза меньше среднероссийского показателя.
У вас есть объяснение, почему москвички не хотят рожать? Может, дело в том, что у них более высокий, чем в целом по стране, образовательный уровень и возможность сделать карьеру?
Эти факторы важны, но не являются единственными. Причин намного больше. В частности, стесненные жилищные условия. Посмотрите, как много студий предлагается сейчас на столичном рынке новостроек. 70 % квартир в общем городском фонде — одно- и двухкомнатные. Метры дорогие, застройщики выводят на рынок жилые помещения минимального размера, в которых можно проводить свободное от работы время, но для ребенка места не остается. Если площадь позволяет, работающей маме все равно нужна помощь бабушек и дедушек. Когда старшее поколение живет в другом городе, вариант отпадает. И даже если в Москве — все не так просто. Москва, по сути, это не один город, а множество городов со своими экономическими, экологическими и репутационными особенностями.
Что за репутационные особенности?
Откуда-то издалека может казаться, что вся Москва одинакова — особенно если представлять столицу по роликам блогеров из района Патриарших прудов. Но здесь, в Москве, вы понимаете, что Раменки сложно сравнивать с Бирюлево, а Речной вокзал сильно отличается от Хамовников. Разное социальное окружение, во многом сложившееся еще в СССР, разная стоимость жилья.
Москва по численности населения и по морфологии застройки — это примерно 120 городов, в каждом из которых можно найти и свой центр, и свою периферию, что неудивительно: в каждом городе-районе живет по 100–200 тысяч человек.
Человек приезжает на другой конец Москвы — и как будто вообще попадает в другой город. Исследования показывают, что 40 % москвичей стараются не покидать пределы своего района, а если и делают это, то не испытывают никакого счастья: спуститься с сорокового этажа в подземку утром, чтобы вечером проделать обратный путь, радости мало. Поэтому встретиться на выходных с друзьями — событие. Надо ехать, а сил нет. Соответственно, отвезти ребенка бабушке или попросить бабушку приехать к вам — тоже целая история. Моя коллега, профессор МГУ Ирина Калабихина, справедливо считает, что главный ограничитель деторождения у современной жительницы крупного российского города — дефицит свободного времени, а не средств. Число многодетных семей в Москве втрое ниже, чем в среднем по стране. Число полных семей сокращается. Более половины домохозяйств в Москве — это одинокие люди, показатель за десятилетие вырос втрое.
Получается, что проблема не в Москве как таковой, а в среде большого города?
Москва — яркий пример, но тенденция характерна для больших российских городов. За исключением тех, что находятся на Северном Кавказе. Этот регион, где до сих пор сильны традиции многодетности, является донором населения для всей России. В Грозном средний размер домохозяйства — около четырех человек, вдвое больше, чем в большинстве других городов. При этом более 50 % женщин, способных к деторождению, сосредоточено в 100 самых крупных российских городах.
Чем притягивают крупные города?
Размером и возможностями. Срабатывают физические законы гравитации.
Чем крупнее объект, тем сильнее он притягивает. Принцип работает почти повсеместно.
Посмотрите на новостройки Москвы. В них часто покупают квартиры люди, которые никогда не жили в городе. Но они видят в Москве перспективу для своих детей. Там дети найдут образование, работу, жизненные интересы. Москва — центр принятия решений. Место, где можно построить любую карьеру. В госуправлении, в банковской сфере, в IT, в кино, в медиа. Жилье в Москве — это престижно. И нет сомнений в том, что его потом удастся быстро и без потерь продать.
В США другая картина?
Крупные города точно так же притягивают людей, только магниты распределены более равномерно. Карьеру в госуправлении лучше строить в Вашингтоне, финансами заниматься — в Нью-Йорке. Лос-Анджелес, понятное дело, привлекает кинематографистов.
Однако Москва всегда манила людей, разве нет?
До 1918 года, пока столицей был Санкт-Петербург, Москва не выглядела наиболее привлекательным местом для жизни. Ее роль усилилась во времена СССР и после его распада, когда в городе обосновались штаб-квартиры крупнейших компаний. Причем многие из них работали в регионах, а существенную часть налогов платили в Москве.
Сегодня начинает происходить обратный процесс. В рамках президентского поручения по поддержке регионов Промсвязьбанк перемещается в Ярославль. Речь идет о переезде тысяч сотрудников в течение нескольких лет.
Наверное, не все захотят покинуть Москву?
Наверное. Но те, кто переедут вместе со своими семьями, доходами, налогами и запросами, будут формировать в Ярославле новую среду. И Промсвязьбанк — лишь один из примеров. На очереди другие компании. Всего в списке около 200 организаций. «Газпром» переехал в Петербург и стал крупнейшим налогоплательщиком города, началось строительство новых станций метро. «РусГидро» в 2025 году завершило релокацию сотрудников из Москвы в Красноярск — половина согласилась сменить место жительства. Красноярску это принесет не только новые налоги, но и прямые инвестиции в 11 млрд рублей в офисную и социальную инфраструктуру.
Децентрализация требуется и на низовом уровне. Так, на юге России производственные мощности агрохолдингов сосредоточены в сельской местности, тогда как их управленческие центры и основная налоговая база — в региональных столицах. Это лишает сельские территории ресурсов, необходимых для развития инфраструктуры и повышения качества жизни на местах.
Санкт-Петербург — такой же магнит, как и Москва, только поменьше?
Если не всматриваться, то да. При более пристальном изучении мы видим драму. Из города уезжает наиболее яркая и креативная молодежь. Петербург уступает Москве в зарплатных предложениях, менее притягателен с точки зрения карьеры и возможностей в бизнесе. Параллельно Петербург становится магнитом для жителей периферии — студентов, небогатых семей из других регионов и стран. Город распадается на функциональные зоны — историческое ядро и безликие спальники. Транспортная система не справляется с маятниковой суточной миграцией. Во многом это следствие прошлых упущений градостроительного развития. Сейчас ситуация понемногу исправляется.
Насколько велика роль государства в расселении людей в России?
В любой стране велика. Если мы посмотрим на США, где многое возникло в порядке частной инициативы, то все равно увидим руку государства: военные базы, аэродромы, исследовательские и университетские центры появились не сами по себе. Они работают, развиваются, держат территорию, наполняют ее смыслами, развивают сферу услуг. Даже если мы представим некий частный город, населенный очень богатыми людьми, которым от государства ничего не надо, то обнаружим, что этих людей требуется обслуживать, а тем, кто будет это делать, уже потребуется социальное обеспечение, от транспорта до больниц, которое может предоставить только государство. Государству необходимо следить за коммерческой застройкой: девелоперы часто ориентируются на минимальные требования по социальной инфраструктуре.
Застроенные «человейниками» окраины не имеют ни идентичности — новые районы Новосибирска не отличить от новостроек Красноярска, — ни нормального будущего. Отчасти проблема и в людях: опции своего автомобиля они оценивают более тщательно, чем совокупность факторов, определяющих комфорт будущего места проживания.
То, как мы сейчас живем в России, во многом объясняется решениями, принятыми в СССР?
На жизнь наших родителей, бабушек и дедушек оказало влияние много событий. Революция, Гражданская война, коллективизация, индустриализация. Миллионы людей пришли в движение.
На экономике послевоенной жизни сильно сказалась эвакуация. Новосибирск, Омск, Томск, Красноярск, Новокузнецк и другие города Сибири приняли у себя предприятия из западной части страны.
Более близкий пример: Ульяновский автомобильный завод появился при эвакуации московского завода ЗИС, впоследствии ставшего ЗИЛом. Но это некие переломные моменты. Было еще плановое развитие территорий, мероприятия по пространственной организации экономики.
Что это значит?
Что у государства был план, согласно которому разные города и регионы страны развивались более или менее равномерно с учетом их особенностей. В одном месте решали производить телевизоры, там много квалифицированных кадров, в другом, поближе к углю, — заниматься металлургией, в третьем — нефтепереработкой. Так появлялись отдельные предприятия и целые территориально-производственные комплексы. Пример комплексов — создание Волжского автомобильного завода в Тольятти и КамАЗа в Набережных Челнах. Сразу решался круг вопросов: с поставщиками, с логистикой, жильем, социальной сферой. Подобные проекты изменили жизнь сотен тысяч людей.
А в 1990-х годах выяснилось, что тяжелые и не слишком надежные отечественные телевизоры, без пультов, рассчитанные всего на шесть программ, никому не нужны, когда в продаже есть японские и корейские аппараты…
И стекло для самолета проще купить за границей. Потом кому-то показалось, что и весь самолет можно приобрести за рубежом. Предприятия становились ненужными, созданная за десятилетия экономическая ткань страны распадалась. Хуже всего пришлось тем городам, в которых вся жизнь строилась вокруг конкретных заводов. Эти города за несколько лет лишили перспективы, статуса, уверенности в завтрашнем дне, смысла существования. Молодежь, как всегда, первой почувствовала это и стала уезжать. А старшее поколение оставалось.
Поэтому у нас сразу несколько проблем. Общая численность населения падает. Молодежь мигрирует в крупные города, условия в которых не способствуют рождаемости. В малых городах остаются пенсионеры. В малых городах и селах просто некому рожать.
То есть надо было продолжать производить никому не нужные телевизоры? Это же история про то, что один автобус в бедной азиатской стране лишает работы три десятка велорикш.
Надо было сделать так, чтобы у людей появился смысл оставаться у себя на малой родине. Проблема эта не чисто российская. Перенос производства в Китай ударил и по европейской провинции тоже, во Франции, например. Надо учиться действовать в предлагаемых обстоятельствах. Мы живем в постиндустриальную эпоху. Эпидемия ковида не только унесла много жизней, но и привела к тому, что понятие «удаленная работа» теперь закреплено в законодательстве, посещение офиса перестало быть обязательным. По крайней мере в части компаний.
Что показал ковид в плане экономической географии?
Мы и раньше знали про уязвимость больших городов. Прежде всего в военном аспекте и в плане техногенных катастроф. А тут выяснилось, что эпидемии смертельно опасных болезней вовсе не остались где-то в Средних веках. Во время ковида из одной только Москвы в первые месяцы уехали до 3,5 млн человек.
Куда уехали, все же было закрыто?
Кто куда мог. Те, у кого дачи были приспособлены для круглогодичного проживания, поехали в область. Но многие вернулись в свои малые города, которые воспринимались как более безопасное место — за счет меньшего скопления людей. К сожалению, вернувшихся на родину приняли в штыки — «понаехали обратно со своей заразой», а между тем был шанс как-то вовлечь людей в орбиту местной экономики. В итоге все вернулись обратно, в большие города, но мы видим рост спроса на второе жилье. Те, кто может себе это позволить, хотят иметь какой-то запасной аэродром. Дачу или дом в другом регионе. У обеспеченных москвичей спросом пользуются Плёс — там престижно и Алтай — там красиво.
Разве такие наезды способны изменить обстановку на местах?
Отношение местных тоже меняется, когда они видят, что с появлением — или с возвращением — «своих» чужаков жизнь как-то меняется к лучшему. Появляются новые рабочие места. Платежеспособный спрос меняет обстановку.
В формировании среды нет мелочей. Например, приезжает губернатор или новый мэр в регион. Никаких географических привязанностей не имеет и решает селиться на местной Рублевке, за городом. Но «по науке» такому человеку необходимо жить в центре. Губернатор и члены его семьи, которые живут в городе, ходят по местным магазинам и ресторанам, самим присутствием меняют отношение местных жителей к локации. Рядом захотят поселиться предприниматели, которым будет важно иметь такого соседа. Подобные драйверы роста работают и в Москве. Несколько лет назад в цене резко взлетела недвижимость в Хамовниках. Квартиры покупали топ-менеджеры «Яндекса», которые хотели жить поближе к штаб-квартире компании. Следом появились кафе, рестораны и возникла очень комфортная городская среда.
Но вы же понимаете, что проблему малых городов, их привлекательности, быстро не решить?
Ее в принципе надо решать — и решать системно, не быть пассивным наблюдателем. Проще всего махнуть рукой. Начать можно с простого. Например, житель Москвы готов пожить в малом городе, но его ребенка не хотят брать в местную школу или сад, даже за деньги, потому что нет местной регистрации. Снимите этот барьер — семья задержится, все выиграют. Таких рецептов полно.
Малым городам нужно искать свое место. Мышкин в Ярославской области мог зачахнуть, но сейчас чувствует себя намного лучше соседей благодаря туризму. Притом что туризм — не самая надежная опора. У нас огромный резерв по развитию малого и среднего бизнеса: пока его доля в экономике — примерно 22 %, а желательный показатель — 50–60 %. Облик улиц должны формировать небольшие частные кафе, рестораны, мастерские. Современные технологии решили проблему, известную с советских времен, — со снабжением. Маркетплейсы обеспечивают всем необходимым. Они стирают границы «между городом и деревней».
Жизнь изменилась. Сырьевая база по-прежнему многое определяет, но, нельзя отрицать, идеи тоже чего-то стоят. Свежий пример. Производитель игрушек Labubu, про которого еще вчера никто не слышал, неожиданно обгоняет по рыночной капитализации «Газпром».
Креативная экономика — новая реальность. Идеи можно производить в любом месте. Без шахты, скважины или завода. Это не значит, что промышленность не нужна. Просто экономика многоукладна, и в ней найдется место для населенных пунктов всех размеров.
Чем хороши малые города? Что они могут дать? Даже если предположить, что материальные проблемы человек умеет решать удаленно.
Другой сценарий жизни. Возьмем относительно успешного москвича. Всю неделю он сражается за деньги, в пятницу, если получается, прорывается на дачу, быстро жарит шашлык за забором, в своем дачном поселке, имитирующем настоящую жизнь, а в воскресенье до пробок старается вернуться обратно. За город москвич ездит подышать свежим воздухом, отдохнуть от суеты.
В небольших городах, как правило, экология лучше. К друзьям можно ходить пешком. На работу — пешком. Весь город можно пройти за полчаса. Вы гуляете и встречаете знакомых, здесь все свои. Темп жизни другой — а после сорока лет многие устают от гонки.
Для тех, у кого дети, важна близость дедушек и бабушек.
В малых городах сохраняется прежний уклад жизни, в них больше идентичности. Сила малых городов в том, что их много и они разные. В каждом — своя изюминка жизни, свой уклад, «дух места». Мегаполисы более усреднены и интернациональны. Сначала малый город может стать вторым домом, со временем — основным. Дачная культура у жителей России в крови. Жизнь на два города — следующий шаг.
Наукограды могут привлекать молодых креативных людей. Одновременно с этим требуется повышать престиж профессии ученого — дети должны хотеть заниматься наукой, воспринимать ученых как людей, от которых зависит будущее и престиж страны.
Про качество жизни людей понятно. А зачем государству малые и средние города? Нужно ли их тянуть?
Поймите, я не против больших городов, я — за отсутствие перекосов, за сбалансированную систему расселения, в которой развиваются поселения любого масштаба, всем есть понятное место на карте: хуторам, деревням, поселкам, станицам, городам. Сила и устойчивость — в разнообразии.
Концентрация людей в больших агломерациях делает страну более хрупкой. Ощущение соседей, что «если вы тут не живете, то вы и не владеете», работает не только на бытовом уровне — по примеру дачных участков. Страны тоже смотрят друг на друга. Схема расселения и транспортных артерий — скелет и кровеносная система государства. Исчез город — пропал смысл строить к нему дорогу. Географ-урбанист Георгий Лаппо писал, что малые города — столицы сельских территорий. Там больницы, учреждения культуры, промышленные предприятия. Эта их роль закреплена в Стратегии пространственного развития России, в той части, где говорится про опорные пункты и закреплено их число.
Сколько таких опорных городов будет в стране?
Пунктов, не городов. В России сегодня 1232 города, более 900 из них — малые, и 160 тыс. сельских населенных пунктов. А число опорников — 2160. То есть среди них будут поселения разного масштаба, от областных центров до сел и станиц.
К списку есть вопросы — скажем, не предложена иерархия опорников, — но сам факт создания сети таких якорных поселений, цементирующих пространство в радиусе часа езды, уже хорошо.
Инвестиции в человеческий капитал не всегда отвечают типичным представлениям об экономической эффективности. Проще ликвидировать пять сельских школ и построить одну большую в райцентре. Но этим вы убьете село. А малый город следом проиграет конкуренцию большому.
То есть снова все упирается в государственную политику?
У слабейших городов и поселений без помощи государства практически нет шансов. Государство — тот же организм. Что будет, если органы в нашем теле начнут конкурировать друг с другом?! На периферии страны надо развивать инфраструктуру, встраивать населенные пункты в существующие экономические цепочки, искать новые ниши. Есть удивительные примеры, когда города возрождаются силами граждан. Сысерть в Свердловской области вернула к жизни группа москвичей с местными корнями.
Присмотритесь к любому подобному муниципалитету — и обнаружите, что число уехавших вместе с семьями в три-четыре раза больше числа оставшихся. Если захочет вернуться хотя бы часть, это изменит ситуацию.
У России есть примеры дореволюционного купечества, которое развивало промышленность на своей малой родине, чувствовало за нее ответственность, входило во власть, чтобы иметь возможность сделать больше. Краснодар нельзя назвать маленьким городом, но одна из причин его привлекательности — усилия предпринимателя Сергея Галицкого. Для многих Краснодар — это парк и футбольный клуб. Его детища.
На какую страну в плане расселения похожа Россия?
Можно выделить отдельные регионы и подобрать им сравнения, но в целом — ни на одну страну.
Рисунок расселения России уникален. Наша особенность — огромные незаселенные пространства в середине страны и тонкая живая ниточка внизу карты, ближе к Китаю. Местами она сужается до 30 км. Две трети России почти безлюдны. 93 % населения сосредоточено на трети ее территории.
Такой тип расселения объясняется, наверное, климатом? Мало кому интересно жить в «ниточке поселений» за полярным кругом?
Сказать, что города, находящиеся за полярным кругом, привлекают интерес сами по себе, за счет климата, как Сочи, нельзя. Мурманск с 1980-х годов потерял почти половину жителей, оставаясь, правда, при этом самым большим в мире городом за полярным кругом: оценка на 2025 год — 264 тыс. жителей.
Перенесем взгляд через границу, в Норвегию, и обнаружим там город Тромсё. За последние годы число жителей в нем увеличилось вчетверо, с 20 тыс. до 80 тыс. человек, за счет норвежской программы диверсификации экономики в арктических городах. Искали выход, пришли к выводу, что одним присутствием военных, добычей руды и рыбы ситуацию не исправить, решили сделать Тромсё центром науки и образования. Туда приезжают преподаватели, студенты, растет спрос на услуги.
Допустим, Норвегия — маленькая северная страна. Но увеличивается население Аляски, севера Канады. Государства вкладываются в автомобильные и железные дороги.
Эти примеры применимы к Северу России?
Развитие высокоскоростного пассажирского транспорта нужно и нам. Все же удаленность мы измеряем не столько километрами, сколько часами, проведенными в пути. А Тромсё — отличная модель для Мурманска, который должен стать международным университетским центром с кампусом. Со стороны Китая и Индии есть запрос на российское образование. Кроме того, для Мурманской агломерации в 2024 году утвержден президентский мастер-план долгосрочного развития — такие планы охватят десятки городов страны. Близость Северного морского пути, на развитие которого правительство намерено потратить сотни миллиардов рублей, включая строительство новых портов и ледоколов, даст новый мощный импульс развитию всего Заполярья — не только Мурманска, но и районов Диксона, Анадыря.
Создание комфортной среды в Заполярье — вызов для урбанистики. Зимой холодно и темно? Значит, надо создавать крытые общественные пространства, восполнять недостаток естественного освещения. Все решаемо.
Развитие Северного морского пути связано с тем, что Россия обновила список ключевых торговых партнеров?
Этот путь — кратчайший морской путь из Европы в Азию. Сегодня его актуальность выше, чем была десять лет назад. Но настоящая ценность подобных инфраструктурных проектов проявляется не сразу. Строительство БАМа критиковали в 1990-х годах — дорогу построили, а возить толком нечего. А сейчас это одно из самых востребованных направлений, потому что экономическое значение Азии в мировой экономике с брежневских времен изменилось кратно. Торговые и транспортные пути преобразуют экономический ландшафт. Тобольск был когда-то столицей Сибири, центром ее колонизации, а когда появился Транссиб, который обошел его стороной, он превратился в уездный город. И Архангельск с появлением Петербурга утратил статус «морского окна в Европу».
Что может привлечь людей ехать в города не с самым приятным климатом? Деньги? Они потянутся за длинным рублем, как с укоризной говорили в советское время?
При добровольном выборе места жительства люди голосуют жизнями. Деньги — не единственный критерий. Бытовые условия, социальное окружение, осмысленность нахождения в том или ином месте — все имеет значение. Важно осознание того, что ты решаешь важную не только для себя, но и для страны и ее будущего задачу. Ты пришел — и появилась в тайге железная дорога, возникли города — Северобайкальск, Тында. Одним из побудительных мотивов поездок на строительство БАМа, пускай явно он и не назывался, была свобода, возможность новых отношений. Концентрация большого количества молодых людей разного пола облегчала поиск партнеров и создание семьи.
Вопрос расселения — вопрос баланса интересов человека и государства. Можно удерживать силой, но не вечно. Идеологическая составляющая многое решает — если цели понятные. Нельзя просто сказать: приезжайте сюда, потому что тут никого нет.
Зачем в государстве, в котором действует механизм прописки, точнее регистрации, нужны переписи населения? Вам не хватает цифр для работы?
Перепись дает то, что не покажет никакой социологический опрос или текущий статистический учет. То, как сами люди себя определяют. Семейное положение, национальность, уровень достатка. А цифр — да, не хватает. Муниципалитеты сознательно завышают численность населения на местах, потому что от этого зависят их бюджеты: город, в котором живет 100 тысяч человек, получит больше, чем тот, в котором 80 тысяч.
Любые укрупнения уменьшают детализацию. Например, появилась Новая Москва — и Троицка как самостоятельного образования и отдельной модели мы больше не видим.
Отдельная тема — «пульсирующее» население. «Пульсации» могут быть суточными — человек ездит из Дмитрова каждый день на работу в Москву. Могут быть сезонными — население Боровска и окрестностей за счет дачников летом увеличивается вдвое. Бывают вахтовые пульсации — посчитать постоянных жителей Ханты-Мансийского автономного округа не так просто. Для прогнозирования нужен выход на микроуровень, вплоть до того, какой средний возраст рожениц в одном районе и какой в другом.
Недостаток данных сильно мешает работе ученых?
Ладно ученые! Недостаток знаний приводит к управленческим и проектным ошибкам. Строится школа, а детей не хватает, потому что исходили из завышенных цифр. А в новой больнице дефицит коек, потому что не были учтены параметры маятниковой миграции, людям требуется медицинская помощь не только когда они находятся по месту прописки.
Коммерческие структуры понимают толк в подобных прогнозах. Условная «Пятерочка» не придет в город, пока не получит одобрение от собственной службы геомаркетинга.
Пишут, что реальные данные о численности населения можно получить по объему канализационных стоков и прочим косвенным признакам. Это так?
Есть разные методы. В 1960-е годы пытались посчитать по количеству потребляемого хлеба, сегодня на помощь могут прийти операторы мобильной связи, но достоверность расчетов, сделанных на подобной аналитике, очень условна.
На какой примерно срок смотрят экономгеографы?
В рамках государственных программ — лет на 30–50. Но эхо решений чувствуется намного дольше. Проблемы Нечерноземья — народу становилось все меньше, поля зарастали — пытались решить с 1970-х годов, но так и не решили. А в тех проблемах можно найти отголоски сталинской коллективизации, изменившей вековой деревенский уклад. А еще — увидеть последствия столыпинских реформ самого начала XX века, когда часть наиболее инициативных безземельных крестьян отправилась осваивать Сибирь.
Россия по числу жителей десятикратно уступает Китаю. Вас беспокоит такой, как выражаются специалисты, демографический навес у наших границ?
Навес надо учитывать всем странам, население планеты будет увеличиваться еще лет 50, но у Китая в плане населения своих проблем хватает. Политика «одна семья — один ребенок» действовала с 1979 по 2015 год, но затормозила демографию так сильно, что разбираться придется десятилетиями. Китай уже теряет по 3,4 млн человек в год, а будет и того больше. Стремительно растет армия пенсионеров. У них полно задач, которые надо решать у себя дома. Нам их демографические проблемы даже в страшном сне не снились.
В 1926 году Владимир Маяковский писал: «...чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем». Приблизилось человечество за сто лет к реализации этой идеи?
Наверное, ближе всего к ее реализации Евросоюз — границ как препятствий для перемещения внутри него не существует. Но осталось достаточно других барьеров, и французы не перестали быть французами, а немцы — немцами. Даже миграционные потоки носят отпечаток былых времен. Жители Турции едут преимущественно в Германию, Магриба — во Францию, Индии — в Великобританию.
Государственные границы в обозримом будущем никуда не денутся. Границы помогают сохранить свою идентичность. И они важны для людей даже внутри страны.
В пределах России люди могут беспрепятственно перемещаться и выбирать место жительства, но болезненно относятся к тому, когда часть их территории приписывается к другому району или субъекту федерации.
Вопрос, который мало кого оставляет равнодушным. Россия может выжить без мигрантов?
Россия не просто теряет население. Растет средний возраст. Через несколько лет число работающих граждан и число пенсионеров может сравняться, что грозит экономике крахом. Нам нужны мигранты. Более того — продуманная миграционная политика. Если вы привлекаете людей для выполнения самой простой или тяжелой физической работы, не требующей знания языка, мигранты живут в плохих условиях и мало социализированы, конфликты с местными неизбежны.
В идеале нужно привлекать людей нашего культурного кода. Речь идет не только о знании языка — жителя Европы тоже можно считать человеком нашего кода.
США собирают подходящих им кандидатов — умных, образованных, инициативных — со всего мира.
Житель Европы поедет в Россию?
Между собой конкурируют не только города, но и страны. Екатерине удалось в XVIII веке привлечь немцев, потомки которых живут в России и других странах бывшего СССР до сих пор. Мы сегодня уже видим приток людей из Европы, он пока не очень большой статистически, но важен с политической и смысловой точки зрения. Это и возвратная миграция соотечественников, уехавших в 1990-е и нулевые, но есть и чисто европейская миграция. Думаю, что этот тренд будет усиливаться. Миграционные вопросы сложны везде и всегда, в них много политики и желания властей не ссориться с коренным населением, но сегодня без их решения не обойтись.
Города будущего будут сильно отличаться от нынешних?
Внутренняя конфигурация квартир и базовый набор сервисов в них изменятся не скоро. Есть запрос на увеличение площади, жить в тесной коробке не хочется никому. Сильнее всего поменяется отношение к тому, что находится за пределами дома, — к городской среде. Люди хотят, чтобы все, что нужно, было в шаговой доступности, от поликлиники и магазина до парка и места работы. Понятные человеческие желания.
Город останется местом для общения. Онлайн-культура, онлайн-образование и онлайн-медицина хороши, но в качестве дополнительного средства. Людям надо объединяться, а не дистанцироваться друг от друга.