Константин Аксенов: «Наличие районов массовой застройки и отсутствие субурбии — два главных отличия российских постсоциалистических городов»
Одним из ключевых спикеров первой сессии обновленной программы Архитекторы.рф выступил автор и научный руководитель первой в России магистерской программы «Геоурбанистика» в Санкт-Петербургском государственном университете (СПбГУ) Константин Аксенов. Он прочитал участникам 8-го потока лекцию «Трансформация пространственной организации ритейла в постсоветском городе». Однако «Среда для жизни» не могла упустить возможность расспросить известного географа по гораздо более широкому спектру тем. Например, в чем особенности развития российских постсоциалистических городов? Почему в наших городах не формируется классическая субурбия? Каковы успешные низовые инициативы? И, наконец, что такое геоурбанистика, которой занимается профессор Аксенов?
И да: о трансформации ритейла в российских городах «Среда для жизни» в ближайшее время обязательно расскажет.
Доктор географических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета и Института наук о Земле
Постсоциалистические города и глобальные законы
Среда для жизни: Российские города в мировой науке часто описывают как постсоциалистические. Каковы главные их отличия от западных городов?
Константин Аксенов: Даже визуально постсоветский город отличается от любого западного, находящегося на той же ступени модернизации. Первая отличительная особенность наших городов — это масштаб зон индустриального жилищного строительства. Районы массовой жилой застройки сформировали огромные, самые большие по населению пояса в постсоветских городах. В других странах эти районы представлены совершенно по-другому. А в России у этих зон особенные пути постсоветского развития.
Второе, что нас отличает, — принципиально иное отношение к процессам субурбанизации. Ее в западном понимании у нас просто нет. Наши города по-другому окружают себя субурбией по сравнению с западными городами, за которыми мы вроде начали следовать, переходя обратно к капитализму. У нас не формируются те огромные ландшафты одноэтажного строительства, связанного с основным городом только автобанами и крупными логистическими коммуникациями.
Почему этого не происходит? Разве у нас люди не хотят жить за городом в собственном доме? Хотят.
Как показывает наше неоднократно повторенное исследование, более 80 % населения российских мегаполисов на вопрос об идеальном жилье отвечает, что это отдельный домик недалеко от большого города. То есть люди говорят о классической субурбии. Тем не менее она не формируется.
Когда тех же самых людей спрашивают — а вы что-нибудь сделали для переезда за город? — то они отвечают: «Нет, и в ближайшее время не собираемся».
Мы начинаем разбираться в причинах. И одна из них, которая присутствует в постсоветской агломерации и которой нет на Западе, — существование сельско-городского континуума, сформированного дачными массивами. Причем эти массивы многослойны — от так называемых ближних дач до дальних. Это явление очень любят изучать два великих географа — Андрей Ильич Трейвиш и Татьяна Григорьевна Нефедова. По нашим исследованиям, больше 70 % населения современного Санкт-Петербурга так или иначе имеет доступ к даче. И вопрос, нужно ли этому населению строить еще и первое основное жилье за городом? Ведь у него уже есть первое малогабаритное жилье в городе и вторичное загородное жилье, и они могут даже периодически выбирать, где жить.
Следующий вопрос, который возникает в связи с постсоветской спецификой, — а что же будет дальше? Исчезнут ли наши дачи, трансформируются ли они в субурбию или они будут продолжать мешать традиционному развитию субурбии? А может, сформируется нечто новое, чего нет в других странах мира? Ответы есть разные. Но совершенно точно районы массовой жилой застройки и отсутствие полноценной субурбии — те отличительные свойства среды России, которых нет на Западе.
СДЖ: Насколько постсоциалистические города подчиняются общим урбанистическим законам? Или это отдельные феномены?
КА: Глобальные законы развития городов никто не отменял ни на какой территории. Это справедливо и для теории дифференциальной урбанизации. Она говорит о том, что на разных периодах развития по достаточно объективным предсказуемым причинам на разных территориях начинают расти населенные пункты определенной людности — и в то же время населенные пункты другой людности начинают уменьшаться. Потом приходит другой период, сменяющий прежний по некой синусоиде, и расти начинают населенные пункты с третьей людностью. Это объективные процессы, которые существуют в природе.
Есть глобальные законы, которые связаны с технологическими революциями. Города первыми реагируют на них как центры инноваций таких революций.
Здесь можно говорить и об экономических циклах Кондратьева, или «длинных лунах» Кондратьева, у которых есть фазы. С каждой из этих фаз связаны толчки в развитии определенных городов и упадки в отношении других городов. Все это нам в России тоже не чуждо: мы подвержены этим влияниям так же, как и другие страны. Поэтому можно, например, измерять, как проходят фазы всех этих воздействий на нашей территории либо в связи с социалистическим прошлым, либо абстрагируясь от него.
Социалистическое прошлое может, например, удлинять или укорачивать время появления какой-либо инновации. Это тоже одна из особенностей нашего пути развития. «Эффект колеи» (path dependency), описывающий зависимость текущего и будущего развития от прошлого опыта, в том числе характеризует и скорость развертывания глобальных трендов на определенной территории. Не буду сейчас останавливаться подробно, но у нас есть целое исследование на тему, как разные части одного и того же постсоциалистического города по-разному подвержены воздействию этих глобальных трендов в связи с зависимостью от «колеи», от советского пройденного пути.
Гусев как новый технополис
СДЖ: Уже давно идет дискуссия по поводу строительства новых городов: есть ли смысл их сегодня строить в России? Каково ваше мнение?
КА: Имеет или не имеет… Я строю. По крайней мере придумал и руководил стратегией строительства. Это технополис в Гусеве в Калининградской области. Совет по малым территориям Российской Федерации признал его модельным, а ВЭБ.РФ включил наш кейс в повестку инвестиционных форумов и в учебник для управленцев городами. Мы превратили Гусев в малый инновационный город.
СДЖ: Речь идет о строительстве технопарка и жилых комплексов в Гусеве или о чем-то большем? Расскажите о проекте подробнее.
КА: Мы построили технополис, а не технопарк. Это подразумевает идеологию именно города, новой городской среды. Другое дело, что мы участвовали в превращении уже существующего города в модернизированный новый современный город. Целиком, а не только в части технополиса.
Все это мы делали за деньги инвестора, а не на государственные или муниципальные средства. Эта модель «бизнес-ангела» очень эффективна для быстрого развития малых городов и территорий.
То, что мы построили, включает в себя и социально-бытовую инфраструктуру. Но начали мы даже не с жилья, а с культурной среды. Мы за собственные средства построили парк, связанный с событиями Первой мировой войны, которая именно в этом месте для России и началась в 1914 году. За свои деньги создали скульптурную композицию, которую заказали не кому-нибудь, а Михаилу Шемякину. Ее потом открывал предыдущий министр культуры Российской Федерации Мединский.
А потом стали вокруг этого места обустраивать жилую среду. И это было абсолютно осознанно: приезжающие сюда со всего мира люди — не только из России — должны изначально иметь обоснование: зачем они сюда едут. Зачем из Бостона или Москвы переселяться в место, которое мало кто знает? Надо, чтобы приезжающие начинали гордиться тем, что находятся здесь. В развитии Гусева мы активно использовали современные теории, в том числе и Яна Гейла, Ричарда Флориды. И я очень горжусь, что на сайте корпорации, которая развивает этот проект, эти теории перечислены как базовые для идеологии развития Гусева.
«Суперлюди» в урбанистике
СДЖ: Вы открыли магистерскую программу «Геоурбанистика» в Санкт-Петербургском государственном университете. Геоурбанистика — что это такое?
КА: Название появилось не случайно. Меня даже начальники спрашивали, зачем нужно «гео», когда есть просто урбанистика. Первое, что я им отвечал: гео — это про объект, а не про предмет. Это программа, нацеленная на исследование объекта совершенно различными методами и способами, и она не идет от какого-то предмета.
Недавно я посмотрел, по каким специальностям готовят урбанистов и остановился на втором десятке специальностей: градостроительство, архитектура, муниципальное управление, экономика и далее по списку. Кажется, зачем плодить сущности и придумывать еще и геоурбанистику? Ответ пришел из практики. Мы неоднократно сталкивались с тем, что специалисты из этих областей не могут ответить на ключевые вопросы развития городов. Приведу пример. В 2005 году известный институт, которому была поручена разработка генерального плана крупного города, обратился ко мне с вопросом: мы лучше других можем разместить в городе любые объекты, но что нужно будет городу через 20 лет?
Что потребует от города будущий новый и непонятный пользователь городского пространства? Чтобы ответить на вопрос, нужно обратиться к фундаментальным законам пространственного развития городов — именно такие законы и изучают географы.
Другой пример, с микроуровня. Крупные бизнесмены обратились с вопросом, куда вложить капитал с максимальной маржой в развивающуюся отрасль торгово-развлекательных многофункциональных центров. Кто может ответить на этот вопрос? Экономисты? Нет, они не знают, где должен быть такой центр. Они только могут посчитать по тем параметрам, которые им кто-то выдаст. А выдать можем мы, геоурбанисты, потому что можем комплексно оценить территорию.
Это касается не только эффективности инвестиций в какой-то точке пространства, но и, например, сползет ли склон в реку, если на нем построить сооружение определенного размера. Конечно, сейчас это могут оценить инженеры. Но кто может сказать, изменится ли направление русла в будущем и какой будет паводковая ситуация? Географы. Именно они могут эффективным образом соединить все это и с управленческими практиками, и с экономикой, и даже с политикой. Например, предсказав, будут ли протесты против проекта в этом месте. Ни экономисты, ни управленцы таких прогнозов обычно не дают. А географы как раз нацелены на это.
Я ориентирую наших студентов на то, что именно к нам должны обращаться и мы должны отвечать на вопрос о стратегии развития в каждой точке пространства. Наша специализация — это именно стратегия, когда надо учесть для данной территории абсолютно все вводные с совершенно разных сторон: от экологии до идеологии.
Нужны специалисты, которые хотя бы понемножку, но профессионально имеют знания в каждой из областей, влияющих на развитие территории. Это геурбанисты. По отношению к городам мы делаем таких специалистов (ну, или думаем, что делаем).
СДЖ: Вы описали каких-то суперлюдей. Чему и как вы их учите?
КА: Содержание программы нестандартно. В ней есть выбор между дизайном городской среды, экономикой, юриспруденцией, экологией и ландшафтоведением. Выпускники знают основные современные законы развития городской среды, мировые урбанистические школы и многое другое.
СДЖ: Существует определенная проблема трудоустройства молодых урбанистов. А где работают ваши выпускники?
КА: Наши выпускные квалификационные работы магистрантов устроены так, что их принимают специалисты разных направлений. Там есть представители проектных компаний и стратегических планировочных организаций (например, ЦСР или «Урбаника»), которые занимаются прикладными вещами типа мастер-планов. Есть компании, занимающиеся дорожным строительством или организацией дорожного движения. Есть представители девелоперских компаний, органов власти и академической науки. Наши специалисты работают по всему этому спектру направлений.
И кстати — не только в России, но и в градостроительных и градоустроительных пространственных структурах за рубежом и в ведущих вузах мира.
Памятники Сталину и названия водки как характеристики территории
СДЖ: Активно обсуждается тема формирования городской идентичности. Насколько эта тема важна сегодня?
КА: Идентичность — это групповая характеристика, связанная с тем, что группы людей ощущают кого-то своим, а кого-то — чужим. Влияет ли это на пространство? Конечно, влияет. На эту тему много разного рода исследований. Один из примеров — знаменитая книга одного из главных политико-географов мира Джона Эгню, которая называется Place and Politics. Там, в частности, описываются два практически одинаковых по всем параметрам города в Италии, которые развиваются совершенно различно. И это связано с тем, что в одном месте происходили одни исторические события, а в другом — иные. И это закрепилось у людей в коллективной памяти, в коллективном опыте. У нас это называют обычно региональной культурой, местной культурой — то, что связано с произошедшим в этом месте: совокупность событий, воздействий, опыта. Это часто нематериально, но тем не менее формирует то, как мы себя ведем, что мы коллективно любим и что не любим.
Лично я в последние годы увлекся вопросами символической политики. Это напрямую связано с тем, что вы спрашиваете.
Символическая политика — то, что позволяет делать общим понимание каких-то важных вещей на определенной территории, в определенном обществе. Можно это делать с помощью средств массовой информации, можно с помощью политических средств, а можно делать с помощью символических. Например, в каких-то местах в России можно ставить определенные памятники, а в других — их установка принципиально невозможна.
Так, я работал над исследованием свежей тенденции по установке в нашей стране памятников Сталину. И в одних местах они приемлемы обществом, а в других — категорически нет. В некоторых субъектах федерации выступают даже за законодательные запреты установки таких памятников. А где-то, наоборот, пытаются за государственный счет их ставить. В этих регионах разная пространственная идентичность — тот самый накопленный опыт, который сильно влияет на то, что происходит. Из-за этого случаются конфликты, мы их изучаем и пытаемся предотвратить.
Любимая нашими географами тематика связана с так называемыми вернакулярными, или обыденными, районами. Это районы, которые существуют только в голове людей, живущих на определенной территории. Почему-то в одних местах выбираются одни названия выходящих на рынок компаний и продуктов, а в других — совершенно иные. Как измерять эти вернакулярные районы? Можно искать индикаторы. Это начали делать американцы еще в 1970-е годы по телефонным справочникам: они смотрели, какие названия фирм и где распространены. А наши коллеги опубликовали работу о том, что нашу идентичность можно измерять не названиями фирм, а брендами водки. Они стали смотреть распространение брендов водки по регионам России, и получилась очень интересное исследование с пространственными закономерностями.
Последний пример: есть имена великих людей, которые бизнесмены пытаются приватизировать — они делают водку или продукты, называют так бизнес-учреждения и гостиницы. Мы изучили недавно, как пытаются приватизировать имя Чингисхана. Это уж точно связано с региональными идентичностями: не везде в России будет популярно такое брендирование. Так вот, у нас есть регионы, которые соревнуются за «право» приватизировать имя Чингисхана как некий экономический или культурный бренд. Это соревнование регионов мы проследили на карте страны.
СДЖ: Какие же регионы более всего стремятся использовать имена Сталина или Чингисхана?
КА: Первый памятник Чингисхану появился в Калмыкии. Причем, не в городе, а в одном из колхозов. Названия, которые использует бизнес в связи с именем Чингисхана, максимально активно встречаются в Бурятии. Там есть и гостиницы, и сорта пива. Еще они есть в Хакасии и Забайкалье. Происходит борьба на невидимом обычному человеку уровне. Но, конечно, всемирный лидер приватизации имени Чингисхана — это монгольский Улан-Батор.
Что касается имени Сталина, то абсолютным лидером на Северном Кавказе является Северная Осетия. Согласно определенным источникам, сам Иосиф Виссарионович был в том числе и осетинских кровей. Во многом в связи с этим Северная Осетия является, как считается, лидером по ресталинизации пространства. За ней следует Дагестан: там тоже много памятников, но есть и конфликты. В Северной Осетии таких конфликтов мы не зарегистрировали.
А вот место, где нет ни одного памятника Сталину и вряд ли появится в ближайшее время, угадать нетрудно: это Чечня. Там был даже инициирован на региональном уровне закон о запрете увековечивания памяти Сталина. Есть и другие субъекты, где в основном проживают народы, которые подверглись массовым репрессиям в годы сталинизма. Например, Карачаево-Черкесия. Но там особая конфликтная ситуация, поскольку карачаевские и черкесские элиты по-разному относятся к имени Сталина. Один народ был репрессирован, а другой пострадал в меньшей степени.
Есть тенденции по сопротивлению увековечиванию имени Сталина и в поволжских регионах — например, Татарстане, Башкортостане. Там тоже осталась память о репрессивных действиях или решениях, принятых Сталиным или его окружением.
Вообще рыночно и более демократически настроенные регионы больше сопротивляются ресталинизации. В их числе можно назвать Санкт-Петербург и Ярославскую область. Другие регионы, более связанные с так называемым красным поясом, менее конфликтны по отношению к таким проявлениям ресоветизации.
Креативные низовые практики малых городов
СДЖ: Развитие городов чаще всего связывают с мегапроектами или финансовым положением регионов. А насколько в России развиты местные малобюджетные проекты?
КА: Недавно я проехал по малым городам северо-запада: это Ленинградская, Вологодская, Ярославская, Тверская области. Там с радостью обнаружил огромное количество практик, которые можно назвать низовыми, или grass root, когда люди без инвестиций начинают проекты, вытягивающие за собой целый город. И это не связано с решениями властей или притекшими туда деньгами. Хотя понятно, что практики с деньгами тоже очень хороши: например, я очень приветствую федеральные программы, связанные с ревитализацией центров малых городов.
Один из примеров, который мне очень понравился, — программа, реализованная в центре Устюжны Вологодской области. Это очень креативная региональная практика, которая была соединена с федеральными деньгами. Устюжна не связана — хотя я могу ошибаться — с великими личностями или важными событиями. Но есть некое символическое обстоятельство, которое связывают с городом: некоторые источники соотносят перипетии гоголевского «Ревизора» с реальными событиями, происходившими в Устюжне. Так вот, город использовал федеральные средства для того, чтобы восстановить атмосферу «Ревизора» как главного символического события своей малой родины. Центральная площадь оформлена в стиле начала XIX века с ревизоровскими персонажами — сделанными, кстати, на очень высоком художественном уровне. Не знаю, кто автор проекта, но я аплодирую, потому что гоголевскую идею удачно вписали в ландшафт старого города. Это успешный пример развития малого города.
Есть примеры малых городов, где делают то же самое без участия федерального финансирования. Открывают музеи, что притягивает туристов и делает возможным малый бизнес около музея.
Мне очень понравился музей льна и купеческого быта в городе Бежецке, открытый по инициативе завуча местной школы с участием учеников. В нем восстановили уничтоженную ранее практику льноводства. Были и попытки привлекать грантовое финансирование, но изначально все было исключительно на энтузиазме. Таких примеров могу привести десятки. И я счастлив, что они процветают в малых городах России.
А вот в Вышнем Волочке мы увидели, что на Яндекс.картах появился новый объект — дача Рябушинских. И мы с женой решили туда заехать, посмотреть. Оказалось, что это большая дача в стиле модерн — фактически особняк, ранее принадлежавший семье Рябушинских. В советские годы он использовался как коммунальная квартира, и десяток семей делили этот внушительный деревянный дом — без удобств, центрального отопления и канализации. Несколько лет назад особняк взяла на ревитализацию, не знаю по какой программе, группа энтузиастов. Самому старшему из них, как нам удалось выяснить, лет 19–20! Это студент, умеющий многое делать руками и привлекший к проекту своих друзей. Экскурсию по дому нам проводил 15-летний парень, который вместе со своей девушкой затопил камин (в ноябре было холодно) для того, чтобы встретить еще одну группу туристов. Они реставрируют дом своими руками, на деньги от туристов покупая предметы, характерные для времени Рябушинских, на блошиных рынках и в антикварных магазинах. Для меня — просто фантастический пример подвижничества.