Евгений Золотухин: «Я главный архитектор, потому что в радиусе 1000 км нет ни одного архитектора — одни медведи»
Главный архитектор города — важный элемент в совет ко-российской системе управления пространственным развитием. К сожалению, ценность этой позиции в последние годы девальвируется, а в некоторых городах этот пост вообще упразднен. Уход Сергея Кузнецова с должности главного архитектора Москвы весной 2026 года и отсутствие такой роли в новой конфигурации столичного правительства — еще одна ступень на этой «лестнице на понижение». Есть риск, что, копируя столичные тренды, и в других городах могут задуматься, а нужен ли городу главный архитектор.
Тем ценнее те примеры, когда главному архитектору удавалось стать серьезным игроком в развитии города, принимать участие не только в проектах благоустройства, но и в создании и реализации мастер-планов. Один из таких успешных кейсов — работа выпускника программы архитекторы.рф Евгения Золотухина на посту главного архитектора Северобайкальска — отдаленного города Республики Бурятия на БАМе.
Как стать главным архитектором города? Почему эта работа не про деньги, а про долг перед родиной? Какова его роль в создании мастер-плана и его реализации? И нужна ли программа «Земский архитектор»? Об этом и многом другом с Евгением Золотухиным поговорил интервьюер «Среды для жизни» Петр Иванов.
Начало: «Иркутскгражданпроект», Лужков, Асадов и Заха Хадид
Петр Иванов: Расскажите о вашем творческом пути: где вы получали образование, где работали?
Евгений Золотухин: Мой путь начался в Иркутске, в Политехническом институте. В студенческие годы активно участвовал в конкурсах, получал серебряные и золотые дипломы. Уже со второго курса попал на практику, которая затем переросла в работу в институте «Иркутскгражданпроект». Оказался в мощном коллективе мэтров, поддерживающих школу иркутских архитекторов и градостроителей. На пятом курсе наша группа отправилась на практику в Москву, и я попал к Асадову-старшему, в структуру «Моспроекта». Постарался проявить себя, и меня пригласили в студию к Андрею Асадову.
В Москву я приехал уже с готовой дипломной работой по социальному жилью. Однако Асадов-старший предложил сменить тему на амбициозный проект круглогодичного горнолыжного спуска в центре Москвы. В нем мы собрали все актуальные на тот момент градостроительные программы Лужкова: застройку над железными дорогами, освоение пространства Московской окружной дороги, гостиницы и паркинги. Трасса длиной около полутора километров шла от Савеловского до Белорусского вокзала. По сути, это был мост над путями: три этажа паркинга, прогулочная и пешеходная зоны, элементы гостиниц и офисов. Венчала комплекс горнолыжная труба.
С этим проектом я попал на Градостроительный совет. Общение с главным архитектором Москвы Александром Кузьминым стало для меня уникальным опытом: это был великолепный профессионал, много сделавший для города.
У меня сохранилась фотография: на Градсовете мои планшеты горнолыжного курорта стояли рядом с проектом башни Захи Хадид для Москва-Сити.
Я остался в студии Асадова примерно на шесть лет, пока не начался кризис. Затем меня пригласили в частную компанию на Остоженке, работавшую в VIP-сегменте. Ключевым проектом стала гостиница на набережной напротив «Авроры» в Санкт-Петербурге. Мне удалось лично пройти экспертизу и доказать уникальное для города решение.
Работа в элитном сегменте — это совершенно иной опыт. Но принцип, заложенный моим учителем в студенчестве — архитектор проектирует не стены и не декор, а формулирует и конструирует пространство, — пронесся через все масштабы: от градостроительства до мебели.
Продолжение: возвращение на Байкал
ПИ: В какой момент вы устали от Москвы?
ЕЗ: В Москве прекрасно работать — невероятная насыщенность деятельности. Но личного жизненного пространства нет. Встал вопрос семьи, детей, и я понял, что нужно что-то менять. Я много лет прожил в центре: Пушкинская, Хамовники. У нас была философия, что до тридцати пяти нужно быть в эпицентре событий. Потом перебрался в Новую Москву, снимал дом. Но в итоге решил вернуться на родину в Иркутск. Мне предложили поучаствовать в конкурсе «Малые города и исторические поселения» по Северобайкальску. Я приехал на одну из первых сессий — и руководство города сразу предложило мне стать главным архитектором.
ПИ: Чем вы их так впечатлили?
ЕЗ: Возможно, у них просто не было архитекторов. Но если серьезно, пусть характеристику даст глава города Максим Алексеевич Зыков. Я решил, что мой разносторонний опыт, наблюдение за работой главного архитектора Москвы Кузьмина могут быть полезны.
Подумал: давайте попробую. Малый город со своей спецификой — это был тот ритм, который я искал. К тому же это Байкал. Кстати, параллельно мне почти одновременно поступили предложения стать главным архитектором Читы и Горно-Алтайска.
ПИ: Почему выбрали Северобайкальск?
ЕЗ: Во-первых, Байкал. Во-вторых, амбициозная задача. Я патриот своей страны и понимал, что это одно из важнейших направлений развития. Там уже шло развитие БАМ-2. Я видел, как Север «схлопывается», люди уезжают, но были федеральные программы и конкурсы, дающие шанс изменить эту тенденцию. Я поставил себе цель: постараться переломить ситуацию.
ПИ: Расскажите подробнее об этих шести годах. Как родилась идея развития города, которая легла в основу мастер-плана?
ЕЗ: Любая работа в администрации начинается с того, что ты представляешь свое видение и программу. Должность оказалась архисложной. В малых северных городах все приходится делать узким коллективом. Наш архитектурный отдел состоял из меня и отдела землеустройства. Мы совместно с экономическим и другими отделами решали градостроительные задачи, которые в Иркутске или Москве делают целые институты. Приходилось обосновывать каждое решение, чтобы его приняли, отстаивать на уровне главы города, а затем и на республиканском. В тот период обстоятельства сложились интересно: и глава Республики Бурятия, и глава города, и я — все были новыми. Возник продуктивный симбиоз.
Я стремился мыслить не только городом, но агломерацией: сам Северобайкальск, Нижнеангарск, село Байкальское. В туристическом контексте на этом участке Байкала других поселков нет, и это стало важной частью мастер-плана.
Шесть лет тяжелейшей работы меня истощили, потому что все приходилось реализовывать самому. Уровень строителей очень низкий: придумал схему посадки деревьев — иди и руководи процессом, иначе не сделают. Реализация даже простых федеральных программ сильно страдает.
Мы делали детские площадки, и я настаивал: просто закопать МАФы недостаточно, нужно создать среду. Город молодой, в советское время успели провести сети и дороги, но степень урбанизации была низкой, а с развалом СССР развитие остановилось. И я словно вернулся в детство — качели из труб, площадки в чистом поле.
Вход в будущее: возвращение Байкала городу
Один из знаковых объектов — входная группа Центрального парка. Этим проектом мы хотели изменить сознание людей. Показать, что город будет меняться, становясь современным.
ПИ: Расскажите подробнее про эту входную группу и парк.
ЕЗ: Ситуация была такова: в центре города есть Центральный парк в форме треугольника. Однако по факту это был просто кусок леса с двумя площадками. Колесо обозрения в постсоветское время «попилили» на металл. Тропинки были хаотичными, без общей идеи. Процветал вандализм, фонари разбивали, качели каждый сезон приходили в негодность. Я предложил не лезть вглубь парка, а «зацепиться» за основную пешеходно-транспортную ось, ведущую к Байкалу. Эту идею мы позже сформулировали как «Вернуть городу Байкал», и она прозвучала при презентации мастер-плана президенту РФ.
На этой оси была стихийная парковка, популярный павильон «Царь-Блин», который стоял прямо на трафике и мешал выезду. Я понял, что у парка просто нет входа.
Создавая входную группу, мы решали комплекс задач — в том числе снижали вандализм за счет постоянного людского потока и формировали веру жителей в город.
Мы разработали концепцию с местным производителем бетона. Материалы — бетон, металл, лиственница — отсылали к эпохе БАМа и истории города. Мы добавили декоративную подсветку, которой тогда в городе не было.
Проект включал площадь как место встречи и большую колоннаду, переходящую в ограждение проспекта. Плюс киоск с кафе и общественным туалетом. Это делало место удобным и безопасным. Позже мы добавили сухой фонтан — до этого в городе был лишь один маленький фонтан, сделанный энтузиастами, который уже не работал. Через сухой фонтан мы хотели дать людям непосредственное соприкосновение с водой. Ведь проблема Северобайкальска в том, что добраться именно до Байкала тяжело: детей одних не отпускают. На тот момент ничего подобного не существовало, пока не появился Прибрежный парк, активно используемый всеми жителями. Пространство заиграло новыми красками после реализации всего комплекса.
Этот проект осуществлялся шесть лет. Мы ежегодно участвовали в различных программах финансирования, разбив проект на этапы. Поскольку город маленький, финансирование выделялось скромными суммами, и мы планомерно год за годом делали свое: основной объем, колонны, мощение, фонтан, павильон, мощение за ним. К сожалению, не все стадии завершены, но я надеюсь на их реализацию, чтобы получился комплексный вход в парк. И республика поддержала наше стремление, видя целостный замысел, который заработает по завершении.
ПИ: Что было сделано, кроме входа в парк?
ЕЗ: В два этапа достроили сам Прибрежный парк. Сейчас он активно используется даже ночью: люди любят гулять, ходить на Байкал, там работают светильники — безопасно, красиво, комфортно. Городская среда постепенно наполняется, появился также парк БАМа. Следующий этап — реализация концепции основной оси города, на которую нанизаны центральные объекты.
В целом город начинает преображаться, он уже иначе воспринимается туристами. Приезжая из северных районов, люди любят здесь гулять и останавливаться. Многие на автомобилях по трудной дороге едут отдыхать на Байкал — это настоящий курорт.
ПИ: Как парк приняли горожане? Был ли вандализм?
ЕЗ: С вандализмом мы столкнулись. Но поскольку пространство понравилось людям и было постоянно под присмотром, вандализм начал меняться. Сначала появлялись надписи, мы сразу же стирали их с полимерного бетона, обрабатывая так, чтобы удалять было легко — рядом школа, и подобные граффити моментально портят структуру, выглядят безобразно.
Пытались выдирать декоративную подсветку, встроенную настолько капитально, что извлечь ее крайне тяжело, а вставить обратно еще сложнее. Но теперь видно, что и днем, и вечером, и ночью люди проводят в парке время: ночью работает световой фонтан и декоративная подсветка, пространство становится комфортным, уютным и безопасным. Летом оно активно используется, зимой — чуть меньше, но за счет кафе посещаемость остается высокой.
В целом горожане привыкли к качественной среде и готовы за нее бороться.
Ключевой находкой стали места для сидения. С трех сторон площадки устроена непрерывная лавочка, встроенная в высокую клумбу-газон, поднятую для защиты от ветра; там высажены деревья. Люди быстро привыкли — буквально за год-два пространство вошло в обиход, будто стояло десятилетиями. Школьники теперь обязательно фотографируются на выпускном у арки. Детвора все лето купается в фонтане настолько активно, что за день вычерпывают воду, и к вечеру он отключается по аварийному датчику — нужно доливать. Это прямое свидетельство востребованности. Будь таких пространств больше, люди бы рассредотачивались по городу.
Подведение итогов: малые города — кузницы кадров
ПИ: Недавно вы перестали быть главным архитектором города…
ЕЗ: Шесть лет пролетели как один. Шла большая подготовка к пятидесятилетию БАМа, была спонсорская поддержка РЖД. Мы приводили в порядок центральные улицы, площади, скверы: ставили лавочки, светильники, МАФы. Появилась площадка перед зданием РЖД, гимназия получила новую входную группу. Работа была тяжелой и выматывающей: фактически за шесть лет я ни разу не был в полноценном отпуске. Отпуск отличался лишь тем, что приходил на работу к девяти вместо восьми, а уходил вечером в восемь-девять, в выходные — в пять-шесть. Появилась семья, нужно было участвовать и в ее жизни, поэтому с чувством выполненного долга я расстался с этой должностью и двинулся дальше.
ПИ: Вопрос немного наивный, но вот есть культовый фильм «Типа крутые легавые», где полицейского из Лондона отправляют в малый английский городок, потому что он выгорел. Он приезжает со своими столичными стандартами, а встречает его местное отделение со своими порядками. Насколько это применимо к вашему опыту?
ЕЗ: Вероятно, этот сюжет универсален. Удаленные города живут своей жизнью, у них свой ритм и правила. В городе почти нет воровства или бандитизма — приезжих быстро ловят, потому что есть только одна железная и одна автомобильная дорога, по которым далеко не убежишь. Этот ритм меняет сознание. Я приехал заряженный: «Сейчас мы тут все свернем», и буквально через два-три года все устали. Но мы взяли высокий темп и уже не могли остановиться: закрутился мастер-план, генплан, множество проектов благоустройства.
Постоянно приезжал глава республики — место знаковое, готовились к юбилею. Это стратегически важное для страны направление, и его стараются не отпускать. Северобайкальск — единственный северный город, показавший за пять-шесть лет прирост населения, в то время как соседние поселки сворачиваются, люди уезжают. Получив официальный статус опорного пункта, он смог развивать социальные программы. Медицина на таком удалении исключительно важна, что подтвердил и ковид.
Я убежден, что малые города необходимо развивать и продвигать: именно из них выходят основные кадры, потенциал страны — люди, любящие свою родину и с энтузиазмом покоряющие ту же Москву. Очень многие пробившиеся в разных сферах — выходцы из малых городов. Это стратегическая точка, и я увидел, как она работает.
Когда сравниваешь работу там с московской, часто слышишь: «Ну, это же Москва! Что ты хочешь?» А я отвечал: «Там такие же люди — две ноги, две руки, голова». Пример Москвы показывает, что изменения возможны: в центре столицы тоже был вандализм, но за пять лет сознание горожан изменилось в лучшую сторону. Я говорил, что и нам нужно показывать людям, как жить комфортно, что такие места необходимо беречь. Для малого города, с трудом добивающегося финансирования и страдающего от низкого уровня строителей, это постоянная борьба.
Реализация мастер-плана: борьба продолжается
ПИ: Расскажите подробнее про разработку мастер-плана Северобайкальска.
ЕЗ: Проект мастер-плана Северобайкальска продвигался в условиях высокой конкуренции. Город не вошел в число победителей по направлению «Дальний Восток», которое предполагало разработку мастер-плана. Однако активная позиция команды на разных уровнях, поддержка главы республики и главы города, а также вовлеченность всего коллектива управления городским хозяйством сыграли решающую роль. Участие в ключевых региональных мероприятиях и мое личное присутствие на защитах как архитектора позволили донести до экспертов целостную концепцию. Было очевидно, что идея проработана, и на месте есть специалисты, способные ее реализовать. Отсутствие таких людей на местности, как показывает практика, является главной проблемой многих мастер-планов.
Как я уже упоминал, одной из центральных идей, которую удалось сформулировать и заложить в мастер-план, стал лозунг «Вернуть городу Байкал». Эта стратегия развития общественных пространств легла в основу единой планировочной оси Северобайкальска.
На нее нанизаны главные публичные зоны: центральная площадь, проектируемый вокзал, а также пешеходный мост через Байкал, по которому можно было бы преодолеть отсекающую город от озера железную дорогу. Замысел предполагал создание широкого комфортного перехода, который перекинулся бы над путями, соединил городскую ткань с береговой линией и вывел к прибрежному парку. Парк реализовали в два этапа по конкурсу малых городов, и ось, таким образом, прокладывает путь от городского центра прямо к пляжной зоне и Байкалу.
Вторая идея строилась на парадоксальном, но точном образе: Северный Байкал — южный курорт Севера. Город должен сменить преимущественно железнодорожную специализацию на курортную.
Это самая северная точка нетронутого Байкала — с горячими источниками, уникальной атмосферой и экологией. Все это создает предпосылки для превращения города в центр притяжения не только для внешнего туриста, но и для жителей северных поселков и районов, которые традиционно едут отдыхать именно сюда. Таким образом, туристический поток из внутренних регионов становится самостоятельной экономической опорой.
Третья идея, появившаяся позже и с удовольствием мной поддержанная, заключалась в создании учебного кампуса технического образования. Кампус должен решить проблему оттока молодежи: выпускники смогут получать востребованные инженерные специальности, оставаясь работать в родном городе. Это позволит одновременно омолодить кадровый состав и дать импульс местной экономике.
Основной принцип — сначала создать общую концепцию всего пространства, затем разделить ее на стадии и шаг за шагом реализовать. Студенческие архитектурные проекты и практики позволили визуализировать замысел и изложить его на всех уровнях защиты.
В результате удалось добиться понимания, что мастер-план — это не абстрактный набор объектов и не бизнес-модель, а подкрепленная стратегией программа развития общественных пространств. На каждом этапе мы могли доказательно объяснить, почему принято именно такое решение. При участии в конкурсе малых городов мы получали дополнительные баллы именно потому, что у города уже имелась сформулированная стратегия и опыт последовательной работы.
В целом ключевыми проектами мастер-плана стали пешеходный мост через железную дорогу с выходом к прибрежному парку, создание кампуса на базе училища № 20 (проектирование завершается, ожидается переход к строительству), круглогодичный лагерь федерального масштаба, спортивный комплекс, школа, благоустройство центральных улиц и Центрального парка. Детский сад уже построен.
ПИ: Как в остальном идет реализация?
ЕЗ: Сложно. Благоустройство в рамках программы по малым городам — решаемая задача. А вот более крупные объекты — спортивные, образовательные — сталкиваются с хроническим дефицитом финансирования. Пешеходный мост после оценки его стоимости в 5 млрд рублей оказался под вопросом. В условиях проведения СВО выделение таких средств на пешеходный переход маловероятно. Строительство школы также приостановлено из-за недофинансирования. Основная причина замедления — концентрация бюджетов на иных государственных задачах, что заставило отложить многие проекты. Тем не менее проектирование центральных улиц и парка завершено, и их реализацию планируется вести доступными средствами через конкурс малых городов.
Работа с общественностью: истина где-то посередине
ПИ: Когда мы ходили по городу, я заметил, что к вам постоянно подходят люди, здороваются, заводят небольшие разговоры. Сложно представить подобное в случае главного архитектора Москвы.
ЕЗ: Это очень полезно, когда ключевые фигуры города живут в центре, общаются и видят, чем интересуются люди. Все знали, где я живу, где стоит моя машина. Я обитал в соседнем квартале от администрации, и дорога до работы занимала 15–20 минут вместо пяти, потому что меня знали в лицо и останавливали, понимая, что я главный архитектор.
Люди ищут помощи в администрации, и если появляется человек, готовый подсказать, это быстро распространяется. С одной стороны, это помогает работать, с другой — усложняет. Потому что нужно вникать в проблемы, объяснять, уделять внимание. Но работу с общественностью я считал важнейшей задачей.
ПИ: Вы общались с людьми, которые придерживаются принципиально разных взглядов и порой конфликтуют. Как удавалось находить общий язык?
ЕЗ: У каждого своя позиция, и люди не видят картины в целом, не обладают информацией, которой обладаешь ты. Они видят лишь свои проблемы и привычки, а мы меняем город — и немедленно возникает конфликт: «Как вы меняете наш город? Мы бамовцы, мы его построили, не дадим». Я отвечал: «Давайте поговорим. Что для вас город? У вас внуки есть? Где они? Если не в Красноярске, а здесь, то что бы вы хотели оставить им?»
Главный принцип, который я пытался донести: все, что мы сегодня делаем, проектируем и обсуждаем, — не для нас и не для наших детей, а для внуков и правнуков. Реализация проектов меняет городскую ткань, и восприятие города будущими поколениями будет зависеть от принятых сегодня решений. Горизонт событий — примерно 15–25 лет, что закреплено и законодательно: если сегодня положили асфальт, переделать его можно будет только через 25 лет. Важно было донести до администрации и горожан, что мы смотрим не на сегодня и не на завтра, а на послезавтра. Общественность — это клубок, который нужно распутывать.
ПИ: Даже самые ярые критики вашей деятельности признают, что процентов 60 из сделанного — хорошо.
ЕЗ: Критика должна быть, и я старался прислушиваться. Есть два подхода со стороны архитекторов. Одни говорят людям: «Сделаем все, что вы скажете» — и результат часто получается неудовлетворительным, потому что на уровне обывательских желаний качественных изменений не происходит. Другие заявляют: «Мы знаем, как жить, мы вас научим». Истина где-то посередине.
Профессиональный архитектор-градостроитель понимает тенденции, социальные запросы и последствия тех или иных решений, он смотрит со знанием вперед, но при этом обязан оглядываться на то, что людям уже важно. Нужно брать частицу их мнений, чтобы людям было комфортно, чтобы традиция не ломалась катастрофически. Важно сохранить преемственность.
Отсутствие четкой стратегии и программ, рассчитанных на 30 лет, пугает горожан: они не понимают, куда город развивается, так возникает ощущение запущенности. Когда есть понятное градостроительное решение — здесь будет квартал, там шестнадцатиэтажные здания, на первых этажах появятся общественные пространства, — то бизнес может планировать. Население может расти, а среда развиваться. Без преемственности люди в замешательстве, ищут информацию по слухам, а те, кто ею обладает, не всегда честно ею распоряжаются. Открытый доступ к информации сразу вносит ясность.
Я старался не углубляться в политические аспекты, фокусируясь на социальных и архитектурных задачах. Там было просто: сам придумал — сам делай.
ПИ: Помогает ли эта ясность привлечь молодежь и кадры — тех же архитекторов?
ЕЗ: БАМ заселялся комсомольской стройкой, а сейчас затянуть людей в эти места очень тяжело. Частные компании вроде Газпрома или РЖД привозят своих специалистов, но федеральной программы нет, и малые города страдают. Поддержки молодых специалистов при переезде нет, идет стагнация. Я шутил: «Я главный архитектор, потому что в радиусе тысячи километров нет ни одного архитектора — только медведи». К сожалению, это правда: ближайшие коллеги находились в Иркутске.
ПИ: Если бы существовала программа «Земский архитектор»...
ЕЗ: Она прямо напрашивается. Должна быть понятная, выстроенная социальная система, социальные лифты. Отработал пять-шесть лет — получил результат, возможно, останешься. Была бы очень полезна программа «архитектурный десант» — как в свое время при Союзе архитекторов, когда высококлассные специалисты из Москвы и Петербурга приезжали, планировали, разбирали проблематику, — они быстро находили бы решения.
Уверен, при наличии финансирования и поддержки многие столичные специалисты захотели бы приехать за уникальным опытом. Сейчас действует образовательная программа архитекторы.рф, я был выпускником ее третьего потока, и это очень интересно. Но если бы появился масштабный механизм привлечения профессионалов в удаленные регионы, это произвело бы фурор. Развивать малые города, особенно труднодоступные и затерянные в глубинке, — стратегическая необходимость.