Мультивидовой урбанизм: как город перестает быть исключительно человеческим проектом
На 17-й Венецианской архитектурной биеннале был поставлен вопрос: «Как нам жить вместе?» На первый взгляд он кажется предельно простым, однако у одной из стран-участниц почти сразу возникло уточнение: кто именно скрывается за словом «мы»?
На протяжении большей части современной истории архитектура отвечала на этот вопрос вполне однозначно: под «мы» подразумевались люди. Даже когда архитектура становилась более социальной, инклюзивной или экологически ответственной, ее главным адресатом оставался человек. Город проектировался как пространство человеческой жизни, человеческой мобильности, человеческого комфорта, человеческой экономики и человеческого потребления.
Данный подход может показаться естественным, однако сегодня его становится все труднее воспринимать единственно возможным.
Согласно данным ООН, еще в 2018 году более 55 % населения мира уже проживало в городах, а к середине столетия эта доля может вырасти до 68 %. Одновременно, по оценке Межправительственной платформы по биоразнообразию и экосистемным услугам (IPBES), сегодня около 1 млн видов животных и растений находятся под угрозой исчезновения. За последние десятилетия мир столкнулся с беспрецедентным сокращением биоразнообразия, которое все чаще признается наравне с климатическим кризисом как одна из ключевых угроз XXI века.
Эти процессы тесно связаны между собой. Урбанизацию больше нельзя рассматривать исключительно как вопрос экономики, инфраструктуры или жилищного строительства. Каждый новый район, транспортный коридор или промышленная зона, каждое здание становятся частью более масштабной трансформации экосистем, водных циклов, почв, миграционных маршрутов животных и условий существования множества видов. Именно здесь возникает фундаментальное противоречие современного города.
Большинство городов по-прежнему проектируются так, словно человек является единственным законным пользователем пространства. Остальные формы жизни учитываются лишь постольку, поскольку они не мешают функционированию городской системы.
Опылители поддерживают воспроизводство растений; растительность влияет на температуру воздуха и влажность; микроорганизмы участвуют в очистке воды и разложении органических веществ; птицы регулируют численность насекомых и являются частью более сложных пищевых цепей.
Мы привыкли воспринимать эти процессы как фон, но в действительности они представляют собой одну из важнейших форм инфраструктуры — системы, существовавшей задолго до появления асфальта, инженерных сетей и небоскребов.
Показательно, что многие экологические проблемы становятся заметными лишь тогда, когда эти системы начинают разрушаться. За последние 30 лет в ряде европейских исследований было зафиксировано сокращение биомассы летающих насекомых более чем на 75 %. Другие исследования показывают, что около 40 % видов насекомых в мире демонстрируют тенденцию к сокращению численности.
Между тем около трех четвертей сельскохозяйственных культур в той или иной степени зависят от опыления. Еще в 2015 году на ЭКСПО в Милане с темой «Накормить планету» павильон Великобритании, который художник Вольфганг Баттресс спроектировал в виде гигантского гудящего улья, стал физическим манифестом возможной катастрофы: исчезновение одних только пчел спровоцирует глобальный продовольственный кризис. Урожай трех четвертей плодово-ягодных культур окажется под угрозой.
Иными словами, вопрос о будущем других видов давно перестал быть вопросом исключительно природоохранной политики — он становится вопросом устойчивости самих городов и качества жизни человека в будущем.
Мультивидовой урбанизм
На этом фоне возникает направление, получившее название multispecies urbanism — мультивидовой урбанизм.
Его исходная идея одновременно проста и радикальна: город следует рассматривать не как пространство, принадлежащее исключительно человеку, а как общую среду обитания множества форм жизни.
Интеллектуальные корни этого подхода лежат на пересечении экологической философии, политической экологии и антропологии. Если урбанисты второй половины XX века вслед за Анри Лефевром и Дэвидом Харви обсуждали право человека на город, то исследователи нового поколения начали задавать иной вопрос: может ли город принадлежать только человеку?
Так, философ и антрополог Бруно Латур в книге «Мы никогда не были современными» (We Have Never Been Modern) утверждал, что «проект модерна» строился на ложном разделении «природы» и «общества»: на деле люди всегда жили в мире «гибридов», где природное и социальное переплетены.
Антрополог Донна Харауэй в своих работах «Когда виды встречаются» (When Species Meet) и «Не сдаваться перед трудностями» (Staying with the Trouble) развивает идеи совместного существования и ответственности между видами. Харауэй вводит термин «ктулуцен» (от древнегреческого «земля», «почва» и названия калифонийского паука Pimoa cthulhu с длинными лапами-щупальцами), который противопоставляется «антропоцену»: это мир, где акцент делается не на доминировании человека, а на переплетениях и связях разных форм жизни.
А одной из первых исследовательниц, попытавшихся переосмыслить место других видов в городе, стала Дженифер Уолч. В своей концепции Zoöpolis она предлагала рассматривать животных не как случайных обитателей городской среды, а как ее полноправных участников. Эта логика впоследствии стала одним из важных оснований мультивидового урбанизма, расширив представление о том, кто участвует в производстве городского пространства.
В такой перспективе растения, насекомые, микроорганизмы и животные перестают быть фоном городской жизни и становятся частью городского метаболизма — системы взаимосвязей и обменов, благодаря которой вообще существует город.
Здесь важно понимать, что речь не идет о том, чтобы поставить человека и другие виды в одинаковое положение или отказаться от человеческих потребностей как приоритета проектирования. Скорее наоборот: multispecies urbanism предлагает более реалистично взглянуть на положение самого человека, так как современный город создает иллюзию автономности, а инфраструктура скрывает происхождение воды, пищи, энергии и материалов. Она делает невидимыми почвы, экосистемы и живые процессы, благодаря которым город функционирует.
Но отсутствие видимости этих связей не означает исчезновения их самих. Человек по-прежнему зависит от состояния почв, водных циклов, биоразнообразия, климата и множества организмов, существование которых редко учитывается в проектной документации. Индустриальный город не отменил эти связи — он лишь сделал их менее заметными.
От декоративной экологии к функционирующей
Если мультивидовой урбанизм меняет ответ на вопрос о том, кому принадлежит город, то следующим неизбежным вопросом становится другой: каким должен быть город, способный поддерживать жизнь не только человека?
На первый взгляд может показаться, что современная архитектура уже давно движется в этом направлении. За последние два десятилетия зеленые кровли, вертикальное озеленение, экологические стандарты, биофильный дизайн и концепция nature-based solutions стали привычной частью профессионального словаря. Девелоперы за рубежом охотно демонстрируют озелененные фасады на визуализациях, а города соревнуются в количестве новых парков и благоустроенных общественных пространств.
Однако за этим внешним успехом скрывается важная проблема. Во многих случаях экологическая повестка оказывается преимущественно визуальной. Зелень является образом экологии, но не обязательно самой экологией.
Здание может выглядеть «зеленым» благодаря фасаду с растениями и при этом практически не участвовать в поддержании биоразнообразия. Новый парк может получать архитектурные премии и одновременно представлять собой биологически бедную территорию. Озелененный двор способен выглядеть комфортным для человека, но оставаться непригодным для большинства видов насекомых, птиц и других организмов.
Подобный парадокс все чаще становится объектом критики со стороны экологов и исследователей городской среды. Причина заключается в различии между декоративной и функционирующей экологией. Декоративная экология ориентирована прежде всего на человеческое восприятие. Ее интересует образ природы — деревья, газоны, цветники, зеленые стены, визуальный комфорт, эстетика и маркетинговая привлекательность среды.
Функционирующая экология задает другие вопросы — не как выглядит природа, а работает ли она, существует ли здесь полноценная среда обитания? Есть ли пищевые цепочки? Поддерживаются ли процессы опыления? Способна ли территория удерживать воду? Есть ли укрытия для животных? Может ли происходить естественное расселение видов? Сохраняется ли почвенная жизнь?
Разница между этими подходами пока что может быть незаметной визуально, но она принципиальна с точки зрения экологии.
Газон, который регулярно подстригается до одинаковой высоты, может выглядеть ухоженным, но практически не предоставлять ресурсов для опылителей. Цветник из декоративных растений способен радовать посетителей — и одновременно не давать пищи насекомым. Даже крупный городской парк может оставаться экологически фрагментированным, если его отдельные участки не связаны между собой маршрутами перемещения видов.
От озеленения к сосуществованию: чему учатся современные города
По вышеописанной причине все больше специалистов предлагают оценивать городские пространства не по количеству зелени, а по способности поддерживать жизнь.
Если мультивидовой урбанизм остается исключительно теоретической концепцией, его значение для архитектуры невелико. Любая новая теория может выглядеть убедительно на страницах книг и профессиональных дискуссий, но так и не изменить реальную практику проектирования. Поэтому главный вопрос заключается не в том, существует ли мультивидовой урбанизм как направление исследований, а в том, начинают ли города действительно менять свою логику развития.
Так, одним из наиболее последовательных примеров такого подхода стала разработанная Томасом Хаукои и его коллегами в Германии методология Animal-Aided Design. Она появилась как попытка решить проблему, характерную для большинства экологических компенсационных мероприятий. Обычно архитектурный проект создается исходя из потребностей человека, а вопросы биоразнообразия начинают рассматриваться уже после завершения основных проектных решений. В результате природа оказывается вынуждена адаптироваться к архитектуре.
Animal-Aided Design предлагает противоположную последовательность. Проектирование начинается не со здания и не с благоустройства. Оно начинается с конкретного живого вида.
Архитекторы и экологи определяют животных, характерных для данной территории, после чего анализируют их жизненный цикл. Изучаются требования к питанию, маршрутам перемещения, местам размножения, укрытиям, сезонному поведению и условиям существования на разных стадиях жизни. Только после этого формируется архитектурное и ландшафтное решение.
В результате объектом проектирования становится не только человек, но и биология других обитателей территории. На первый взгляд подобный подход может показаться необычным. Однако он затрагивает фундаментальный вопрос профессии.
Переход от проектирования отдельных объектов к проектированию экологических связей особенно хорошо прослеживается в современной стратегии развития Сингапура.
На протяжении десятилетий город последовательно реализовывал концепции Garden City и позднее City in a Garden, благодаря которым стал одним из наиболее озелененных мегаполисов мира. Однако в последние годы Сингапур начал развивать новую стратегию — City in Nature, отражающую более глубокое понимание роли природы в городской среде.
Если предыдущие подходы были направлены преимущественно на интеграцию зелени в городскую ткань, то новая стратегия исходит из иной логики. Ее целью становится не увеличение количества зеленых пространств само по себе, а восстановление экологической связанности между ними. В центре внимания оказываются не отдельные парки или озелененные территории, а возможность различных видов свободно перемещаться через город, находить пищу, места укрытия и размножения.
Национальное агентство парков Сингапура рассматривает природные резерваты, городские парки, водно-зеленые коридоры и районные сады как элементы единой экологической сети. Фактически речь идет о формировании городской инфраструктуры, рассчитанной не только на людей, но и на множество других форм жизни.
Особенно показательно, что в рамках программы City in Nature наряду с сохранением растительности уделяется внимание поддержке конкретных видов животных, птиц и опылителей. Их присутствие рассматривается не как декоративное дополнение к городской среде, а как показатель ее экологической работоспособности.
Подобный подход отражает один из ключевых принципов мультивидового урбанизма. Успешность городской среды начинает оцениваться не только через удобство, безопасность или визуальную привлекательность пространства, но и через способность поддерживать сложную систему экологических взаимосвязей. В этом смысле вопрос постепенно смещается от того, насколько зеленым выглядит город, к тому, какие формы жизни он способен поддерживать.
Именно здесь проходит граница между декоративной и функционирующей экологией. В первом случае природа становится элементом образа города. Во втором — частью его жизненно важной инфраструктуры.
Похожий сдвиг можно увидеть в норвежской столице. В 2014 году в Осло был запущен проект Pollinator Passage, возникший как ответ на сокращение численности опылителей в городской среде. Вместо создания очередного крупного природного объекта город начал формировать распределенную сеть небольших пространств — зеленых крыш, дворовых садов, балконов, цветников и участков с местной растительностью.
Каждый из этих элементов сам по себе невелик и почти незаметен в масштабе города. Но вместе они образуют непрерывную инфраструктуру, позволяющую пчелам, бабочкам и другим опылителям перемещаться между различными частями городской среды.
Значение подобных проектов выходит далеко за рамки заботы о насекомых. Они демонстрируют принципиально иной взгляд на город. Если традиционное градостроительство проектирует маршруты для людей, транспорта и потоков капитала, то мультивидовой подход начинает учитывать маршруты других форм жизни.
Пространство перестает рассматриваться исключительно как территория человеческой деятельности и начинает пониматься как среда взаимодействия множества видов. Этот сдвиг заставляет иначе посмотреть на саму природу города.
Возможность избежать чужих ошибок
На первый взгляд может показаться, что разговор о мультивидовом урбанизме актуален прежде всего для городов Западной Европы, Северной Америки или Западной Азии, где вопросы городской экологии обсуждаются уже не одно десятилетие. Однако в действительности именно для России подобный дискурс может оказаться особенно важным.
Во многих странах экологическая повестка развивалась постепенно. Сначала внимание было сосредоточено на борьбе с загрязнением воздуха и воды. Затем появились программы переработки отходов, энергоэффективности и сокращения выбросов. Позднее в центр внимания начали попадать биоразнообразие, экологические коридоры, природно-ориентированные решения и регенеративный подход к развитию территорий.
Каждый из этих этапов сопровождался собственными ошибками, затратами и поиском решений.
Несколько лет назад глава отдела циркулярной экономики Экономического отдела Амстердама Майолейн Браш во время интервью для архитекторы.рф отмечала, что многим городам Восточной Европы вовсе не обязательно повторять этот путь шаг за шагом. Если сегодня существуют более совершенные практики, например, обращения с отходами, управления водными ресурсами или развития городской экологии, то разумнее учиться на уже накопленном опыте, чем воспроизводить ошибки, через которые другие страны проходили десятилетиями.
В определенном смысле такая же ситуация складывается и в вопросах городской природы.
Российские города пока не успели сформировать столь же масштабную инфраструктуру зеленых кровель, экологических коридоров или программ поддержки биоразнообразия, как некоторые европейские столицы. Однако это означает не только отставание, но и наличие пространства для более быстрого движения вперед.
Подобную стратегию преемственности, адаптации и скорого внедрения принципов и технологий когда-то использовали Сингапур, Дубай и совсем недавно — Китай на национальном уровне.
Так, сегодня уже хорошо видны сильные и слабые стороны различных международных подходов. Мы можем анализировать опыт Сингапура, Осло, Амстердама или Копенгагена не как набор красивых образов, а как лабораторию готовых решений, многие из которых уже прошли проверку временем.
Поэтому главный вопрос заключается не в том, насколько Россия отстает от других стран по количеству экологических проектов. Гораздо важнее другое: готовы ли мы использовать накопленный мировой опыт для формирования собственных подходов к развитию городов.
Если города будущего действительно должны стать более устойчивыми, то устойчивость будет определяться не только экономическими показателями, объемами строительства или качеством благоустройства. Все большее значение приобретает способность города поддерживать жизнь во всем ее многообразии: сохранять экологические связи и учитывать процессы, которые долгое время оставались за пределами архитектурного мышления.
В этом смысле мультивидовой урбанизм представляет интерес не как очередная зарубежная теория, а как возможность по-новому взглянуть на саму логику городского развития.
Заключение
Вопрос о том, кому принадлежит город, долгое время казался настолько очевидным, что почти не обсуждался. Архитектура, градостроительство и инженерия исходили из предположения, что главным и единственным адресатом городской среды является человек. Именно вокруг его потребностей формировались улицы, здания, инфраструктура и общественные пространства. Однако XXI век все чаще показывает ограниченность такого взгляда.
Климатические изменения, сокращение биоразнообразия, эрозия и деградация почв, нарушение водных циклов и многие другие экологические процессы напоминают о простой реальности: человек никогда не существовал отдельно от окружающего мира. Даже самые технологически развитые города продолжают зависеть от сложной сети взаимосвязей между водой, почвой, растительностью, животными, микроорганизмами и климатом.
Мультивидовой урбанизм не предлагает отказаться от человеческих потребностей и не пытается превратить город в заповедник. Его задача гораздо глубже. Он предлагает пересмотреть саму оптику, через которую мы смотрим на городскую среду.
Не как на пространство, где природа является декоративным дополнением к человеческой деятельности, а как на живую систему, внутри которой человек остается одним из участников.
Возможно, именно поэтому главный вопрос современной архитектуры заключается уже не в том, сколько зелени можно добавить в город или насколько экологичным выглядит очередной проект. Все чаще приходится спрашивать о другом: какие связи он создает, какие поддерживает и какие разрушает.
Потому что в конечном счете устойчивость города определяется не количеством деревьев на визуализации и не набором экологических сертификатов. Она определяется способностью городской среды поддерживать жизнь во всем ее многообразии.
И тогда вопрос, поставленный на Венецианской архитектурной биеннале, приобретает новый смысл.
Как нам жить вместе? Возможно, прежде всего необходимо признать, что это «мы» всегда было значительно шире, чем принято считать. Город никогда не был исключительно человеческим. Таким он был лишь в нашем воображении.
