Миф о новых городах: советский вариант
В мировом сообществе за последние 10 лет озвучены планы по строительству 91 нового города: мечты о создании утопического города-сада вновь витают в воздухе. И, пожалуй, никогда еще подобные эксперименты не были так сконцентрированы во времени и пространстве, как в XX столетии в Советском Союзе. Историк архитектуры Владимир Седов проанализировал этот опыт и объяснил, почему эксперименты первых пятилеток до сих пор востребованы в западном мире, как оттепель породила НЭР и отчего города эпохи застоя кажутся нам одновременно такими уютными — и такими наивными.
На «левом фронте» градостроительства
Октябрьская революция имела целью создание нового общества. А потому почти сразу после перемены власти стали возникать и множиться модели этого нового общества и, конечно, модели и проекты городов, в которых будет проходить его жизнь. Проектов было множество, но от словесных и рисованных утопий к архитектурному творчеству перешли довольно поздно, только в конце 1920-х годов. Бурные дискуссии велись вокруг идей Н. Милютина (прежде всего — линейные или ленточные города), Н. Ладовского (динамичный город-ракета и его схема), а также идей дезурбанистов: И. Леонидова (ось расселения), М. Барща, В. Владимирова и М. Охитовича (пересекающиеся полосы застройки). Но все эти идеи были «бумажными», их не использовали власть и реальная архитектура.
Это был «левый фронт» советского градостроительства, отвергаемый и вскоре надолго забытый в самой стране — но самый востребованный и по сей день западной модернистской архитектурой. Помимо формальной и идейной значимости этих проектов в них ценится еще и то, что они являются свидетельством созидательного движения на ранней стадии коммунистического эксперимента.
В самом начале 1920-х годов была осуществлена перепланировка Еревана (А. Таманян, 1924), но это был еще вполне неоклассицистский опыт, к тому же его замысел связан еще с самостоятельной послереволюционной Арменией, а не с Армянской ССР.
Реальное строительство новых городов на рубеже 1920-1930-х годов велось по гораздо более традиционным планам, в которых использовался опыт классицистического градостроительства, насыщавшийся новым содержанием квартала. Вместо периметральной застройки квартал занимала группа домов конструктивистского облика, построенных в ряд (проект Кузнецка братьев Весниных, 1930), или давалась некая абстрактная сетка, пунктир или лесенка таких домов (проект Кузнецка Эрнста Мая, проект города-спутника того же Мая, 1932).
В результате оказалось, что новые города эпохи индустриализации, заполненные в основном домами в стиле конструктивизма (другая стилистика если и применялась, то в отдельных поселках: Волховстрой с чертами модерна, дома при заводе АМО в Москве в духе неоклассицизма), не отличаются яркими и своеобразными решениями (несмотря на то, что кое-что в проектах Мая и Весниных найти можно). Это некие структуры, включающие иногда довольно интересные по архитектуре жилые дома (но больше невзрачные), а чаще заполненные отдельными представительными зданиями в центре и индивидуальными жилыми домишками или бараками на окраинах, никак не могли претендовать на воплощение самой мечты о новом городе — хотя бы потому, что они были ненамного лучше рабочих поселков императорской России. Кирпичные казармы «фабричного стиля», казалось, были заменены кирпичными же казармами конструктивистского облика. Мечта о городе-саде, воспетая Маяковским, не получила воплощения в новых городах первой и второй пятилеток.
«Возрожденный просвещенный абсолютизм»
Если говорить о мифе нового, столь важном для эпох обновления, то это новое, незапятнанное, чистое, свежее сказалось больше в конструктивистских (и рационалистских) районах старых городов: в Москве, Ленинграде, Свердловске, Харькове сочетание хаотичного, грязного, антисанитарного, скученного старого (в виде ремесленных и рабочих окраин) и систематизированного, чистого и свободного (в виде новых районов с широко расставленными и светлыми домами с водопроводом и канализацией) было особенно резким и показательным. Этот культивируемый эпохой дух нового, осуществленного на пространстве района (а не целого города), до сих пор можно ощутить в Москве на Дангауэровке, на Шаболовке, в районах Дубровки и Усачевки.
Но мечты о городе-саде, о новом жилье, сопутствующем новой жизни, о новом городе, лишенном зла, — все это неотъемлемая часть идеологии и мифологии коммунизма, а также его социалистической стадии. И потому стилистическая смена в начале тридцатых годов основывалась не только на предпочтениях Сталина, не только на теоретических воззрениях архитекторов-неоклассиков (Фомина, Жолтовского, Щуко, Щусева), но и на эстетических предпочтениях самих строителей коммунизма, которым «реалистичность» классики была милее абстрактного комфорта конструктивизма. Режиму и массам одновременно требовались и представительские центры, и размеренные по линейке ясные и «веселые» города-сады.
Как только неоклассическое направление одержало победу, так сразу приступили к проектированию новых городов в новом стиле, который был социалистическим по названию и иерархическим по содержанию.
В Москве и старых больших городах СССР (Ленинграде, Горьком, Харькове, Киеве, Свердловке) акцент с массовой застройки «для рабочих» был перенесен на представительские здания административной функции и жилые дома повышенной комфортности, которыми застраивали основные проспекты и центральные районы, спланированные с подчеркнутой помпезностью, правильностью и пространственной игрой (площади, карманы, эффектные оформления углов). Чем дальше от центра — тем больше зелени, тем свободнее стоят дома, тем ближе облик кварталов к городу-саду. При этом застройка таких городов всегда периметральная, по «красной линии» кварталов, дома всегда с ордерной декорацией, изображающей нечто абстрактно-гармоничное, но бывает также неоренессанс или русский ампир.
Вне зависимости от стиля можно говорить о том, что у этих новых городов есть свой стиль: это стиль возрожденного просвещенного абсолютизма.
Эти города фактически повторяют систему, схемы и стиль тех многочисленных городов, которые как будто по мановению руки императрицы Екатерины II возникли во всех уголках Российской империи в последней трети XVIII века — на местах хаотичной застройки древнерусских городов. В данном случае ситуация повторилась с точностью: с разными нуждами было построено довольно много городов, которые имели в виду и утверждение авторитета власти (центральные площади и проспекты, представительная административная архитектура), и создание образа процветающей страны (город-сад, довольство, простор, правильность), и идею наведения порядка и утверждения иерархии (деление домов и кварталов по престижности, жесткое отличие центра и окраин, четкость уличной сети).
В результате сложилась ситуация, которую можно назвать «повторной утопической урбанизацией»: сталинская администрация и сам вождь создали десятки новых промышленных городов, в которых реализовывалась идея создания идеального города.
И в этой идее совсем не последнюю роль играла стилистическая роль самой уличной сети и отдельных домов: она была подчеркнуто классицистической, а значит, подчеркнуто связанной с «лучшими достижениями человечества». Эту связь с прошлым демонстрировали и фасады, и жесткая сетка улиц и площадей (чаще всего встречается прямоугольная гипподамова планировка, впрямую наследующая как городам античности, так и итальянским ренессансным идеальным городам и русским городам эпохи Просвещения), и сама идея осуществляемой властью утопии.
Новая послевоенная утопия
В 1930-е годы все названные идеи и приемы отрабатывались в основном на новых районах крупных городов (Большая Калужская улица в Москве, ныне Ленинский проспект, застройка Свердловска по плану С. Домбровского 1936 года, застройка Тбилиси по плану 3. Курдиани и И. Малоземова 1934 года, районы Автово и Щемилово в Ленинграде конца 1930-х. В восстанавливаемых после войны городах связь с классицистическими планировками только усилилась в связи с укреплением русскости и подчеркиванием ее после войны. Переклички с русским классицизмом конца XVIII — начала XIX века стали неотъемлемой чертой стиля как отдельных зданий, так и городов в целом. Самым характерным и одновременно выдающимся примером может служить Новгород, композиция которого по проекту А. Щусева была продолжением и развитием проекта 1780-х годов.
Новые довоенные и особенно послевоенные города были ярчайшими примерами новой утопии — неоклассической, абсолютистской и коммунистической одновременно.
Можно назвать очень похожие города с четкой сеткой улиц (гипподамова система в сочетании с диагоналями — в этих диагоналях, если они были, сказывался ХХ век или «вспоминались» парижские бульвары Османа), строгими (и одновременно «радостными» в силу «гуманистичности классики») фасадами, с элементами города-сада или по крайней мере с хорошо продуманным озеленением. Это Магнитогорск, где по плану Б. Данчича (1940) строительство было перенесено на правый берег Урала, а в 1947-1951 годах генплан был создан Ю. Киловатовым, Комсомольск-на-Амуре (1936, тот же Б. Данчич), Норильск (В. Непокойчицкий), Воркута, Гурьев (1943-1945), Сумгаит (1939-1950, О. Исаев, М. Датев, В. Хваткова, У. Мамедов), Кохтла-Ярве (1946, Е. Виттенберг, Т. Писарева, Л. Тимофеев), Ангарск (1949, Е. Виттенберг, И. Давыдов, Л. Тимофеев), Рустави (1947, Л. Кобаладзе, 3. Курдиани, Н. Курдиани, Д. Меликишвили, М. Непринцев, Л. Сумбадзе, И. Чхенкели), Волжский (1951-1954, В. Гугель, Р. Торговник).
Прощание с неоклассическим раем
Оттепель конца 1950-х — 1960-х годов резко порвала с этим неоклассическим «раем». Вместе с «излишествами» были отменены и все классицистические схемы, и фасады, и масштаб. И вновь идея нового, теперь уже футуристического и техницистского города, причем «для всех», то есть неиерархического, сначала была опробована на квартале старого города, столицы. В Москве неподалеку от деревни Черемушки был заложен квартал Новые Черемушки, в котором социалистический город обрел свой новый облик и стиль. Наиболее интересным был 9-й квартал Новых Черемушек (1956-1957, Н. Остерман, С. Лященко, Г. Павлов), где в четырехэтажных (чуть позже станут строить только пятиэтажки) домах и окружающих их зеленых дворах до сих пор ощутим дух эксперимента. При этом постановка домов была не слишком изобретательной (свободная «строчка» или по периметру, а улицы закладывались по прямоугольной гипподамовой системе). В таком достаточно компромиссном виде Черемушки стали распространяться по всему Союзу, и вскоре в любом старом и новом городе можно было найти район, неофициально называвшийся Черемушками (или «панелями»).
Эпоха оттепели дала несколько оригинальных проектов действительно новых городов, в которых в полной мере сказался наступивший после смерти Сталина новый утопический рывок в коммунизм. Едва ли не главным был проект Академгородка в Новосибирске, строительство которого началось в 1958 году по проекту М. Белого, В. Иванова и А. Михайлова. Свободная планировка жилых микрорайонов с «фоновым», но подчеркнуто модернистским жильем сочеталась с зонами отдыха. Образ научного городка, сложившийся в Новосибирске, с той или иной степенью удачности в 1960-е был развит в Пущине, Протвине, Обнинске, Черноголовке, Троицке, Дубне.
Вместе Академгородок и Зеленоград дают идеальный образ города оттепели: с изгибающимися улицами, с районами «панелей» (панельных пятиэтажек), отдельными «столбушками» (одноподъездными башнями), стеклянными магазинами и зелеными массивами.
Примерно те же принципы слияния города и леса, природы и урбанизма, естественности и модернизма мы видим в Зеленограде, научном городе-спутнике Москвы, генеральный план которого разработали в 1962 году И. Рожин и А. Болдов (застройка: И. Покровский, Ю. Дмитриев, В. Калинин, А. Климочкин, Ф. Новиков и Г. Саевич).
Все эти части составляют и основу образности новых городов для добывающей промышленности: Навои в Узбекистане (1961, И. Орлов, Н. Симонов, А. Коротков, В. Иванов, Г. Смородин) и Шевченко в Казахстане (1964, М. Левин, Н. Симонов, И. Орлов, В. Иванов).
От оттепели до НЭРа
Во всех этих городах просматриваются некоторые идеи советского градостроительства 1920-х годов, следы идей западного (прежде всего, кажется, английского) градостроительства и, вероятно (взаимоотношение следовало бы проверить), идеи «оттепельной утопии», ярче всего выразившейся в проекте НЭРа.
Дело в том, что кроме Новосибирского академгородка и Зеленограда плодом градостроительства оттепели был прежде всего НЭР, Новый элемент расселения, придуманный в МАРХИ на организованном в 1959 году семинаре по городу будущего и опубликованный в 1966-м отдельной книгой (Бабуров А., Гутнов А., Дюментон Г., Лежава И., Садовский С., Харитонова 3. Новый элемент расселения. На пути к новому городу. М., 1966). НЭР предполагал создание новых домов-коммун (они назывались первичными жилыми комплексами), сгруппированных вместе с более обычными квартирными домами в комплексы, имеющие автономные культурные, торговые и административные центры. Отдельные группы зданий (а не микрорайоны) «прокладывались» зелеными зонами, автомагистрали свободно, без жесткой сетки, обтекали эти скопления модернистских по стилю зданий.
По формальным признакам НЭР происходит от послевоенного модернистского градостроительства Англии 1940-х годов, от Харлоу и подобных полугородов-полусадов с нечеткой сеткой улиц, свободной группировкой кварталов и вынесением нежилых функций в отдельные зоны.
Но этой модернистской основе придавалось вполне ощутимое коммунистическое содержание, опиравшееся на типовой характер строительства, возможность располагать любым количеством земли, а также возможностью планировать жизнь тысяч людей, работу строителей, интенсивность транспорта — тысячи крупных вещей и даже мелочей.
Следует подчеркнуть, что НЭР — это единственная крупная и достаточно самостоятельная градостроительная утопия оттепели, но и одновременно — последняя утопия социализма, мало проработанная формально, но поражающая верой в способность архитектуры оформить новую жизнь и приблизить будущее. Эта архитектурная утопия станет тем значительнее, когда мы поймем, что других идей в социалистическом градостроительстве просто не было (за исключением классицистического приема постановки модернистских зданий по периметру квартала и одновременно по «красной линии» улиц).
Когда станет ясно, что Генеральный план Москвы 1971 года был в основных идеях разработкой НЭРа, то мы поймем, что многие из читателей этой статьи до сих пор живут в окружении НЭРов и в обстановке «на пути к новому городу».
Идеи эпохи застоя
Отдельно следует говорить о градостроительных идеях позднего социализма (застоя, развитого социализма). Здесь можно назвать городок Научного центра Сибирского отделения ВАСХНИЛ (1970-е, Ю. Платонов, А. Панфиль, Г. Тюленин) с его просторами, жесткой схемой, противопоставляющей жилье и работу по разным сторонам проспекта-эспланады, и абстрактными, какими-то космическими (и видными только из космоса) фигурами жилых кварталов. Космический — здесь ключевое слово, поскольку футуристическая поэтика здесь заимствована была, по всей видимости, из научной фантастики, а образ научного городка навеян орбитальными станциями. По своему образу и формальному языку этот городок должен быть противопоставлен и Академгородку, и НЭРу: оттепель явно закончилась, некоторую мягкость, гибкость и необязательность оттепельных структур явно сменила агрессивная имперская ясность и рациональность в сочетании с крупным масштабом и абстрактной компоновкой составляющих.
Город Тольятти. Координация структурных элементов города и природной среды. 1 — селитебная территория; 2 — водохранилище; 3 — сопки; 4 — лес
Переход от оттепельных свободных структур к более жестким (но все еще с прихотливыми вставками, особенно в виде лесопарков) отчетливо виден в планировке Тольятти, города автомобилестроителей (1967-1968, Б. Рубаненко, В. Шквариков, А. Базилевич, Ю. Бочаров, Е. Кутырев). Масштаб домов и образованных ими «жилых групп» здесь уже укрупнен, ощутима тяга к представительности и формальной эффектности, а также к симметрии в расстановке домов и кварталов. Еще больше все эти качества сказались в планировке и застройке Набережных Челнов (1970, Б. Рубаненко, В. Анкина, Ю. Бочаров, Г. Латеев), еще одном городе автомобилестроителей, который можно назвать примером нового города «постНЭРовского» периода, примером имперского модернизма эпохи застоя.
Утопизм постепенно выветривался из социалистического градостроительства, в 1970-е годы его было уже почти не найти в реальных новых городах. Проектирование стало схематичным, а не прагматичным, расстановка домов и трассировка улиц все чаще подчинялись неким «высшим» законам, которые на поверку оказываются классицистическими схемами или техницистскими «графемами», масштаб увеличивается.
Примером такого подхода могут служить и новые районы Москвы 1970-1980-х: Ясенево, Чертаново, Орехово-Борисово, и города БАМа. Отказ от утопизма в градостроительстве привел к очевидному омертвению мысли, он также был знаком сворачивания всех футуристических программ в эпоху позднего застоя. Из этого времени, из застоя, неоклассические города эпохи послевоенного изобилия и футуристические города эпохи оттепели казались уже уютными и наивными.
Как кажутся нам и сейчас.
