«В проекте важно оставлять "воздух", потенциал для саморазвития»
В Красноярске реализован проект благоустройства сквера «Светлый». Его можно назвать тактильным: расцветкой и фактурой материалов, ароматами растений он максимально учитывает то, что рядом находится учреждение для слабовидящих. Проект стал полигоном для самых разнообразных оригинальных практик. О них «Среде для жизни» рассказала его автор — директор АНО «Центр социальной коммуникации "Мир без границ"» Алена Парфенова: об опыте создания инклюзивного сквера, о ценности предпроектных исследований и постпроектного сопровождения, а также о методиках, которые позволят измерять влияние дизайна на человека.
«Суть соучастия не только в сборе мнений, но и в просвещении»
Петр Иванов: Начнем с, возможно, наивного вопроса: в чем заключается суть профессии дизайнера среды сегодня и где проходит граница ее пересечения с урбанистикой?
Алена Парфенова: Это действительно хороший вопрос, затрагивающий саму основу нашей деятельности. Мое базовое образование — художник-проектировщик. Важно понимать, что исторически художественное проектирование в России получило мощный импульс благодаря мастерской в подмосковном Сенеже. Изначально задачи там были связаны с производством, но затем фокус сместился на городскую среду — на вопросы благоустройства и комплексных средовых решений. Именно на этом стыке и рождается связка с урбанистикой.
Директор АНО «Центр социальной коммуникации "Мир без границ"», автор проекта благоустройства тактильного сквера «Светлый»
Дизайн среды обеспечивает комплексный подход, но с усилением именно художественной составляющей. Урбанист мыслит инфраструктурой и потоками, а дизайнер среды добавляет к этому эстетику, качественные показатели влияния на человека: как цвет, форма и фактура воздействуют на психоэмоциональное состояние. Это не прямая техническая связь, а скорее синтез искусства и градостроительной логики.
ПИ: Вы упомянули Сенеж. Можете рассказать подробнее, что это за институция и какое значение она имеет для профессионального сообщества?
АП: Сенеж — это место с богатой историей. Когда-то там располагалась легендарная мастерская художников-проектировщиков. Эта формулировка — «художник-проектировщик» — до сих пор знаковая в профессиональной среде. На тематических выставках в Москве коллеги реагируют на такую специализацию с особым уважением, понимая, что за этим стоит классическая школа. Позже появились более узкие специализации: дизайнеры архитектурной среды, интерьеров, но истоки были именно там.
Сегодня Сенеж переживает второе рождение. Это уже не просто мастерская, а огромный образовательный кампус, работающий в рамках президентской программы «Россия — страна возможностей». Туда съезжается молодежь, управленцы, чиновники со всей страны. Важно, что там сохраняется и развивается направление, связанное с государственным дизайном, продолжается традиция внедрения этих исторических наработок в современный образовательный контекст. Это живая, актуальная история, а не просто архивное наследие.
ПИ: Какие ключевые подходы к проектированию городской среды вы считаете для себя базовыми?
АП: Безусловно, базисом остаются системность, комплексность и универсальность. Я часто использую понятие «универсальность» вместо «инклюзивности», так как оно шире и точнее описывает доступность среды для всех. Но особенно мне импонирует принцип «незавершенности». Речь идет о том, чтобы оставлять в проекте «воздух», потенциал для саморазвития.
Я вижу, как объекты, реализованные несколько лет назад, со временем начинают жить своей жизнью. Горожане «присваивают» себе пространство, наполняют его новыми смыслами. Заложенный проектировщиком импульс провоцирует включенность людей.
Кроме того, сейчас усиливается психолого-педагогический аспект, особенно в проектировании школьных и общественных сред. Важна работа с сенсорикой: мы должны охватывать все каналы восприятия человека. Ну и, конечно, художественное проектирование остается моим главным инструментом: работа через образ и композицию является для меня базовой.
ПИ: Если говорить о позиции автора: вы скорее «демиург», который знает, как лучше, или вы за соучаствующее проектирование с горожанами?
АП: Я однозначно за соучаствующее проектирование. Это то, через что я проходила, прохожу и буду проходить. Я практиковала это задолго до того, как термин стал мейнстримом. Например, проект в Технопарке на улице Вавилова в Красноярске изначально делался еще в середине 2010-х с активным вовлечением людей.
Для меня это не просто подход, а неотъемлемая часть предпроектного исследования. Это сбор данных от реальных пользователей, которые могут повлиять на результат. Важно понимать: изначально люди дают базу, но в процессе моделирования появляются новые сценарии, которые мы как проектировщики должны предусмотреть.
Суть соучастия не только в сборе мнений, но и в просвещении. Через эти сессии мы закладываем горожанам понимание того, как новым пространством можно пользоваться.
Именно поэтому важно оставлять ту самую «незавершенность», чтобы пространство могло эволюционировать без разрушения базового сценария.
«Для маркировки поворотов мы использовали ароматы»
ПИ: Давайте перейдем к кейсу сквера «Светлый» в Красноярске. Как заявленные вами принципы реализовались в этом проекте?
АП: Сквер «Светлый» — проект многослойный, несмотря на площадь всего в один гектар. Для меня это был первый опыт работы с открытым пространством такого масштаба на уровне города, где все подходы были применены в комплексе.
Если раскладывать на блоки. Во-первых, это эргономика и сценарное моделирование. Композиция предметов и зон создавалась совместно с жителями. Во-вторых, это глубокая работа с сенсорикой для незрячих и слабовидящих. Мы строили среду на контрастах — цветовых и тактильных. Поверхности различаются фактурой, позволяя людям ориентироваться ногами без риска споткнуться о бордюры (мы использовали бортовой камень по периметру вместо обилия тактильной плитки, которая мешает коляскам).
Большую ставку сделали на растения. Растения — это вклад в будущее. Покрытия и МАФы можно заменить через семь лет, а сформировавшийся ландшафт создаст атмосферу уюта.
Мы использовали не только фактуру, но и ароматы для маркировки углов поворотов. Этот проект дал импульс даже научным исследованиям — на материале сквера пишется кандидатская диссертация.
Главная особенность красноярского тактильного сквера «Светлый» в максимальном привлечении жителей на всех этапах: от проектирования и высадки растений до продюсирования мероприятий.
ПИ: Если говорить предметно: как именно вы практиковали соучастие в сквере «Светлом»? Какие методы использовались, учитывая специфику аудитории?
АП: Это была уникальная история. Я собрала активистов из Общества слепых, жителей и сотрудников библиотеки. Когда я впервые пришла с обычным плоским чертежом, то поняла, что незрячие люди просто не видят границ, которые я начертила. Это был важный урок: мне пришлось учиться говорить на языке описаний. К счастью, у участников нашелся специальный тактильный конструктор, подаренный, кажется, еще Ельциным. С его помощью мы начали моделировать среду в объеме.
В проект были вовлечены студенты-социологи из Института социального инжиниринга, где я преподавала. Они ходили по квартирам, проводили опросы, выявляя неравнодушных жителей. Так формировался костяк активистов.
Ключевым моментом стали мероприятия в библиотеке. Когда стало ясно, что бюджет на реализацию не выделяют, я решила «обкатать» сценарии на практике. Мы с коллегой Юлией Мухиной искали спонсоров (на тот момент нам выделяли около 5000 рублей в неделю) и проводили занятия. Мы интегрировали наши активности в сетку библиотеки, собирая материал и доказывая жизнеспособность проекта. Параллельно шла работа с администрацией: я участвовала в конкурсах, чтобы повысить статус проекта.
Победа в «России — стране возможностей» в 2019 году принесла золотые медали, но не решила вопрос финансов. Однако комплекс этих усилий позволил отстоять границы участка и в итоге найти финансирование через спортивную программу уже при мэре Сергее Еремине.
ПИ: Вы рассказывали о постпроектном сопровождении. Почему вы решили заниматься продюсированием пространства после реализации?
АП: Это вопрос ответственности. Я поняла, что если взялась помочь, то должна довести до конца, чтобы оно заработало. Пространство не может просто существовать, оно должно функционировать. Я видела сложный социальный контекст: много пьющих людей, сложные подростки. Нужно было создавать альтернативный сценарий. Я открыла НКО, выигрывала городские и краевые гранты на мероприятия. Мы проводили циклы занятий с весны по осень, вовлекая тех самых трудных подростков, которые со временем стали хранителями сквера.
Я понимала, что должна отпустить проект только тогда, когда увидела, что люди освоили все заложенные коды пользования и начали генерировать свои собственные. Сейчас я сделала паузу на два года. Мне очень интересно приехать и посмотреть, как пространство развивается самостоятельно, без моего участия. Полноценное постпроектное исследование я планирую провести спустя семилетний цикл, чтобы оценить устойчивость среды.
«Сейчас я могу показать, как работает пространство и какие создает эффекты»
ПИ: Сложно ли убедить заказчика в необходимости таких предпроектных исследований и постпроектного сопровождения?
АП: Раньше это было практически невозможно, поэтому я часто делала эту работу за свой счет. Сегодня ситуация изменилась: за соучаствующее проектирование и исследования начали платить. Опыт «Светлого» и других проектов дал импульс на уровне города: при мэре Еремине мы собирали всю администрацию (более 200 человек), чтобы показать важность и актуальность этих методов. Сейчас я стараюсь выходить на диалог с заказчиком через метрики и цифры.
Если раньше я просто делала, потому что «так правильно», то теперь я могу прийти и сказать: это работает так, это приносит такой эффект, и за это стоит платить. Исследования дают измеримые показатели, которые понятны и госзаказчику, и частному инвестору.
ПИ: Вы занимаетесь научной работой. Сейчас вы сотрудничаете с Москвой. Есть ли разница во взглядах на проектирование между Центральной Россией и Сибирью?
АП: Да, разница ощущается. В Красноярске я заканчивала аспирантуру, но выйти на защиту по моей теме, связанной с психологией восприятия среды, здесь не получалось. Искусствоведение в нашем регионе не рассматривает человека как субъекта восприятия, там больше про техническую эстетику. А мне было важно понять, как среда влияет на человека, и наоборот.
В Москве я прикрепилась как соискатель и сменила научного руководителя. Меня согласился взять Витольд Ясвин. В столице коллеги находятся на шаг впереди в понимании ценности влияния среды на человека, это уже обсуждается на уровне застройщиков. Но уникальность ситуации в том, что теория анализируется везде, а вот практика и исследования идут именно у нас, в Красноярске. В Сибири это не просто слова, это живые проекты, которые можно измерять и доказывать их эффективность.
Моя задача — изобрести или адаптировать методики, которые позволят измерить влияние именно дизайна — предметно-пространственного компонента — на человека. Пока таких готовых методик не существует, это уровень докторской, но на кандидатском уровне я закладываю эту базу.
ПИ: И последний вопрос. Изучая международный опыт, какое место, по вашему мнению, занимает российский подход на планетарном уровне? Есть ли выраженная региональная специфика?
АП: Международный опыт, безусловно, обязывает нас держать руку на пульсе. С одной стороны, российская школа исторически сильна в плане художественного проектирования и комплексного взгляда. Но есть и разрыв: на Западе больше внимания уделяют доказательной базе, исследованиям эффективности. Мы в России только начинаем приходить к тому, что оценка «красиво/некрасиво» не может быть единственным критерием.
Что касается региональной специфики, она колоссальна. Когда я смотрю на типовые наборы принципов — «открытость», «прозрачность», «проницаемость», — я понимаю, что эти слова могут совершенно по-разному работать в Москве и в Красноярске. Где-то это работает, а где-то нет. Поэтому так важна уместность.
Мы сейчас находимся в самом начале пути: теория собрана, но нужна практика и исследования, чтобы доказать, как эти принципы реально влияют на жизнь. И я рада, что этот процесс запущен именно здесь, в Сибири, на конкретных объектах, которые можно наблюдать в динамике пять-десять лет.