Откуда берется идентичность. Междисциплинарное исследование эмоциональной связи человека и среды
Тема локальной идентичности все активнее звучит в проектах благоустройства и девелоперских продуктах. Это одновременно и ответ на быстрое развитие внутреннего туризма, и попытка удержать население в своих городах. Но кроме утилитарных целей все сильнее проявляется и осознание, что эмоциональная связь между человеком и его средой обитания — необходимое базовое качество существования социума.
В сентябре были подведены итоги первого конкурса «Город в деталях: живое наследие», который проводился Общественной палатой РФ при поддержке Проектной дирекции Минстроя. На него со всей страны прислали более тысячи заявок, представляющих места, объекты и детали городской архитектуры, которые формируют локальную идентичность и вызывают наибольший эмоциональный отклик у жителей.
В преддверии воркшопа «Сохранение культурного наследия и современные креативные бренды. Путь от культурного кода к успешному бренду» член жюри конкурса, автор методологии антропологического дизайна, эксперт по территориальному развитию Наталья Ивановская рассказала «Среде для жизни», что такое территориальная идентичность и о неожиданных открытиях при исследовании идентичности Казани.
Что такое территориальная идентичность
В 2023 году ко мне обратились коллеги из Института развития города Казани с запросом на исследование территориальной идентичности Старо-Татарской слободы. Я с радостью откликнулась, будучи уже увлеченной идеей культурного кода Поволжья, объединяющего единым духом и живыми традициями всех жителей берегов великой реки. Поэтому изучение локальной идентичности волжской Казани я предвкушала как приключение или детектив. Что неудивительно: ведь само понятие территориальной идентичности — феноменологическое. То есть представляет собой некое явление, имеющее место быть в материальной реальности, но обосновать которое можно только через непосредственный опыт и чувственное переживание.
Понятие территориальной идентичности, а если точнее — «пространственной, обозначает эмоциональную связь, возникающую между человеком и его средой обитания, чувство принадлежности и привязанности. И, как всякое чувство и биологическая реакция, «чувство дома» или «чувство родины» не может рационализироваться. Природа такой связи — за рамками обыденного мышления. Поэтому выражается территориальная идентичность иррационально: через традиции, предания, символы культурного кода, образы архитектуры и особую атмосферу места.
Впервые право на выражение человеком своего чувства территориальной идентичности было узаконено лишь в 1564 году на Тридентском соборе в Ватикане. С этого момента любой горожанин средневековой Италии, вне зависимости от происхождения, мог добавить к своему имени фамилию, обозначающую его связь с местом рождения или проживания.
Так благодаря этому закону стало известно, что Леонардо и Рафаэль Санти идентифицировали себя с местом рождения — городами Винчи и Урбино. А Джованни да Болонья, родившийся во французской Фландрии, имел особую связь с Болоньей — итальянским городом, где он учился и сформировался как скульптор.
Но наиболее пристальное внимание феномен идентичности привлек к себе уже четырьмя веками позже. Медики и психологи середины ХХ века столкнулись с возникновением нового симптома, которому оказались подвержены жители крупных индустриальных городов. Несвойственная ранее взрослому человеку инфантильность и психологическая незрелость оказались массовым социальным явлением и требовали пристального изучения специалистами.
В ходе исследования немецко-американский психолог и психотерапевт профессор Эрик Хомбургер Эриксон открыл, что причиной личной несостоятельности человека является отсутствие у него сформированного образа себя, то есть идентичности. Ученый выяснил, что именно позитивная идентичность играет главную роль для выживания человека, что самоопределение является ресурсом для преодоления кризисов. Она также становится основанием для формирования зрелости, необходимой для того, чтобы справляться с жизненными испытаниями.
Подтверждением интуитивной теории Эриксона стала разработанная в конце XX века модель аутопоэзиса Матураны — Варелы. Она описывает, как восстановление разрушенных связей, выживание и развитие живой системы осуществляется благодаря механизму «узнавания» собственной идентичности.
Формирование же самой идентичности обусловлено внешней средой. Основа «Я-концепции» человека закладывается в раннем детстве ближайшим окружением ребенка. Эриксон отмечал, что самоидентификация человека строится на качестве взаимоотношений с «другим». При этом в круг «другого» включены не только люди, но и физические условия, комфортность и характеристики окружающей среды, в которых развивается человек. Эриксон добавлял, что даже смена интерьера, изменение климата или смена пешеходных путей могут в значительной степени повлиять на идентичность человека и изменить характер его связи со средой.
Итак, эмоциональная связь с местом возникает благодаря мифам, символам, воспоминаниям о пространстве, его посланиям и художественным образам, вызывающим у человека глубокие чувства и эмоциональные переживания. Именно поэтому исследование территориальной идентичности — это путешествие к истокам. Это поиски посланий и идеалов, которые существовали в пространстве с незапамятных времен. Это обнаружение и расшифровка тех смыслов, которые помогали людям в этом пространстве выживать как биологический вид и развиваться как самобытная культура и этнос.
Тайна Верхнего и Нижнего озер Кабан
Исследование идентичности Казани ожидаемо стало захватывающим исследованием загадок. Самая первая из которых оказалась на поверхности: она видна в каждой карте и туристической схеме города. Даже при беглом взгляде на план Казани в глаза бросаются непривычные наименования озер, расположенных в центре города. Три озера Кабан — Нижнее, Среднее и Верхнее — тянутся цепью с юга на север, или наоборот — с севера на юг. Причем Нижнее озеро находится на верху карты, а Верхнее — внизу.
Для человека, привыкшего к современной картографии, в которой северное направление ассоциируется с верхом, а юг с низом, названия этих водоемов воспринимаются как загадка.
Существуют различные гипотезы этимологии этих названий. Одна из них связана с ландшафтом и наличием когда-то на берегу Верхнего озера большого холма. Название «Кабантау», созвучное слову «кабан», обозначало возвышенность, на древнебулгарском — «Стог-Гора».
Другая версия — гидрологическая. В книге «Тайны озера Кабан» писатель Рафаэль Мустафин объясняет, что когда-то Верхнее озеро было наполнено родниками и подводными источниками, которые непрестанно подпитывали его водой. Из переполненного сосуда по руслу вода стекала вниз, питая всю цепочку озер. Таким образом сообщающиеся сосуды этой гидрологической системы получили названия Верхнее и Нижнее.
Но если отказаться от поиска рационального решения, а просто перевернуть карту города «вверх ногами», то сразу возникают другие — культурологические — контексты и гипотезы.
Воспитанные в современной культуре, мы как должное воспринимаем вертикальную систему ориентации, изобретенную Птолемеем. Но возникла эта система благодаря мореплавателям: они, чтобы не потеряться в безграничном пространстве океана, были вынуждены ориентироваться на высокую Полярную звезду. Однако для оседлой жизни такая система ориентации не была удобной и не соответствовала базовым жизненным сценариям. Поэтому во многих древних культурах направления сторон света обозначали одновременно и пространство, и время, то есть соединяли в себе ритмы природы и особенности человеческой жизни.
В китайской и монгольской традициях север символизировал не только то направление света, из которого приходит холод и непогода, но и прошлое, оставшееся позади. Поэтому север в этой традиции располагался «за спиной». Глядя на юг, житель древней империи не только согревался под солнечным теплом, но и с надеждой всматривался в будущее. Жизненные перспективы и стратегии ассоциировались с южным направлением.
Такой подход выражался не только в обрядах и ритуалах, но и сказывался на градостроительных и планировочных решениях: парадные фасады и входы в жилище в Китае размещали с южной стороны территории. А потому расположение Верхнего озера на юге, а Нижнего на севере позволяет исследователю задуматься о влиянии древней китайской традиции на планировку и территориальную идентичность Казани.
Археологические исследования, которые активно проводились в Казани в 1970-х годах, подтверждают гипотезу о китайском влиянии. Раскопки древних стоянок и городища под руководством А. Халикова показали, что в период III–VI вв. н. э. в Древней Булгарии процветал культурный обмен. В могильниках, расположенных на территории Казани, обнаружили не только египетские фигурки скарабеев и римское стекло, но и китайские бронзовые зеркала. Эти артефакты раскрывали влияние азелинской, пьяноборской и, что важно, памирской культуры, непосредственно связанной с Древним Китаем и его традициями.
Религия, которая исповедовалась в Древней Булгарии, названная этнографами в XIX веке тенгрианством, также разделяла философию, распространенную на территории Китая, в Средней и Центральной Азии, на Ближнем и Дальнем Востоке.
В 1870 году о тенгрианстве писал архиепископ Казанский и Свияжский Никанор: «Верования разных племен, входивших в состав Булгарского царства, были однообразны, что отчасти можно видеть и из современных остатков языческих верований разных Казанских инородцев. Эти верования сводятся главным образом к обожанию разных сил и явлений природы, которые то обожались в непосредственном их виде, то олицетворялись». Рассказывая о найденных в казанских землях идолах, сделанных из золота и меди, архиепископ описывал тенгрианские находки так, как если бы они были из Индии или из Китая: «Иные из них были трехличные и с туловищем об одной руке по локоть и с ногами до колен».
Еще одним заметным артефактом, связывающим булгарскую и китайскую культуру, была идентичность гадательных систем. «Гадательная книга» тенгрианства — как по структуре, так и по смыслу, — напоминает китайскую «Книгу перемен». В этих источниках также зафиксирована южная пространственная ориентация и связанное с ней будущее. Таким образом, культурологические и археологические исследования показали, что феноменологическая гипотеза о южной ориентации на территории древней Казани имеет право на существование.
Последующее распространение ислама на этой территории не противоречило древней традиции, а наделяло ее новыми обрядами и смыслами. Ориентация человека на южное направление стало связано с киблой. Обращаясь к Высшему и молясь о будущем, современные мусульмане Казани по-прежнему поворачиваются в сторону Мекки, расположенной в южном от Казани направлении. Аналогичные подходы к пространственной идентичности можно наблюдать и в городах, ориентирующих себя на определенное направление и природный элемент: от Стамбула, живущего в оси пролива, до Иерусалима с его обращенностью к Храмовой горе.
Казань смотрит на юг
Таким образом, южная ориентация Казани и связанный с этим культурный контекст обладают большим потенциалом для разработки на их основе культурного кода и брендинга города, способного стать не только туристическим знаком, но и стимулом развития.
Во-первых, «Образ будущего». Цель и смысл городского развития изначально являются неотъемлемой частью любой градостроительной стратегии. Но в данном случае речь идет о том, что ориентированность на далекие горизонты — не просто техническое требование, но соответствует традиционном подходу и лежит в основе национальной ментальности. Поэтому разработка четкой стратегии, основанной на глубоком понимании явных и скрытых потребностей и чувств горожан, создаст предпосылки для социальной интеграции. Художественный образ, олицетворяющий будущее города, может стать популярным брендом.
Во-вторых, идентичность Казани как города, обращенного на юг, актуализирует этнический и духовно-этические контексты. Можно не использовать религиозную атрибутику всуе, но благодаря архитектуре и ее художественным образам идентичность Казани как города, устремленного в будущее, способна вызывать позитивные переживания и высокие чувства горожан.
В-третьих, юго-ориентированная идентичность Казани и содержащиеся в ней смыслы соответствуют не только традиционной философии места, но и полностью удовлетворяют требования современной концепции устойчивого развития.
Связь с природой, почитание предков и бережное отношение к природным богатствам, заложенные в шаманизме и запечатленные Кораном, — это древний, но актуальный и сегодня экологический подход.
Главенство духовных ценностей над утилитарными, социальная интеграция и равенство — не только дань истории и традиции Татарстана, но и необходимое условие для интенсивного развития региона.
То есть актуализация образа будущего и расположение новых культурных или религиозных сооружений на оси с Казанским кремлем является предпосылкой создания символа городского развития и динамичных «точек роста» города.
В этом контексте возведение нового здания театра Камала на оси от Кремля на юг служит примером глубокой прозорливости. Тем более в самом проекте международного консорциума архитектурных бюро Wowhaus (Москва), Kengo Kuma & Associates (Япония) и мастерской архитектора Германа Бакулина (Казань) тема идентичности лежит в основе художественной концепции. Архитектурный облик театра символизирует природное явление — ледяные цветы, возникающие на поверхности озера Кабан зимой. Планировки сооружения интегрировали традиционные постройки и приемы. А в интерьерах театра разворачивается настоящий диалог культур: древние арабские и татарские орнаменты сменяют друг друга, образуя современные коннотации и формы.
Неразделяемые в традиционной восточной философии категории «пространства» и «времени» — основа реальности, которую переживает каждый человек отдельно и общество в целом. А значит, и подлинные чувства, переживаемые людьми, — как идентичность с местом рождения или жизни, — могут вызываться только интегративными, феноменологическими приемами архитектуры: художественными образами и семантическими рядами, суть которых — диалог человека со средой. Но сможет ли современная урбанистика позволить себе столь глубоководное плаванье? Покажет время. И пространства городов.