Надежда Замятина: «То, что у нас в Арктике строили города, а за рубежом развивались вахтовым способом, — это стереотип»
Тема Арктики и арктической урбанистики сегодня на слуху. Каковы вызовы развития городов на севере в условиях транспортной изоляции и сурового климата? В чем особенности арктической урбанистики? Почему не надо демонизировать Воркуту? Почему люди из расселенных поселков возвращаются обратно и что с этим делать? Как потепление сказывается на инфраструктуре городов?
Чтобы получить ответы из первых рук, интервьюер портала «СДЖ», социолог Петр Иванов, взял интервью у Надежды Замятиной — одного из главных специалистов в России по арктическим городам. В прошлом году у Надежды вышла монография «Город в пустоте» — многостороннее исследование по арктической урбанизации. Этим материалом мы открываем цикл интервью «Как устроены города», в котором попытаемся взглянуть на город с разных ракурсов.
«До сегодняшнего дня я пытаюсь понять, что такое фронтир»
Петр Иванов: Почему мы выделяем арктическую урбанистику? Почему это отдельный подраздел урбанистики?
Надежда Замятина: Есть два противоречащих друг другу ответа. С одной стороны, есть специфическая группа городов, которые развиваются в условиях, где города вообще не должны были бы развиваться. Речь в первую очередь об условиях удаленности, потому что города все-таки в норме обмениваются товарами, услугами, мигрантами и так далее. А на Севере есть территория, начиная с Норильска, где города как бы островные. Они находятся в такой изоляции друг от друга, что эти обмены очень затруднены. И это создает очень специфические условия их развития.
Директор Центра арктической и северной урбанистики ВШУ имени А.А. Высоковского ФГРР НИУ ВШЭ
В первую очередь надо объяснять, как вообще города здесь могут существовать.
С другой стороны, меня всегда очень раздражает, когда просят дать какие-то рецепты для Арктики в целом, подразумевая Арктическую зону Российской Федерации. Арктических зон в Российской Федерации целых две — по федеральному закону о поддержке предпринимательства в Арктике и по указу Президента о сухопутных границах Арктики. И если мы возьмем любую из этих территорий, то они внутри себя настолько разные, что выделить какие-то определенные условия, которые бы действовали на всей территории АЗРФ, практически невозможно.
Мурманск меньше отличается от Москвы, чем от Билибина на Чукотке.
Поэтому, если мы говорим об Арктике, беря наиболее экстремальные ее особенности, то тогда да — там города довольно специфичны. А если мы берем Арктику, повторюсь, официально закрепленную, то говорить об арктической урбанистике применительно к этой территории не совсем правильно. Так же, как и говорить об арктическом чем-то еще — благоустройстве, экологии. Они там очень различаются.
ПИ: А какие бы вы могли назвать центры, think tanks, которые разрабатывают тему арктической урбанистики в России и за рубежом?
НЗ: Нескромно, конечно, назвать Центр арктической и северной урбанистики, который я возглавляю. Но не назвать его я просто не могу.
Есть сильная команда в Тюмени, где Игорь Стась занимается северными городами начиная с 1960-х годов. Я имею в виду, что не он исследует с того времени (Игорь достаточно молодой), а именно тюменская команда.
Есть сильный центр североведения в Европейском университете в Петербурге. Но это антропологи — не столько городские, сколько все-таки связанные изначально с коренными народами. Хотя, конечно, и с городами тоже работают.
За рубежом есть команды, которые занимаются темой устойчивости развития арктических городов. Так, есть урбанист Мэтью Джал и его Arctic Design Group — они интересны как раз с архитектурной точки зрения.
ПИ: Как так вышло, что вы стали заниматься Арктикой?
НЗ: О, это давняя история. Еще на третьем-четвертом курсе я писала курсовую на тему сравнения американского фронтира и российского. Алексей Викторович Новиков (впоследствии, кстати, руководитель Высшей школы урбанистики в Москве) был тогда моим научным руководителем. Он мне дал тему фронтира (подвижной границы между «цивилизацией» и неосвоенными территориями — прим. ред.), а потом уехал в долгую командировку, не очень объяснив, что это такое. С тех пор, как я иногда шучу, и до сегодняшнего дня я пытаюсь понять, что такое фронтир.
Меня привлекали именно районы нового освоения. И не «полярники и вся эта романтика», хотя многим это интересно. Мне было важно проанализировать освоение новой территории, создание нового общества. И в данном случае это даже не столько Арктика как таковая с белыми медведями, а новые города при освоении нефтяных и газовых богатств в Западной Сибири.
Относительно недавно, к своему стыду, я почитала про Бодайбо — могла бы и раньше. Была глубоко потрясена историей Бодайбо в XIX веке. Тогда там была электрифицированная железная дорога, а сейчас только «зимник». Но надо поправиться: дорога шла от пристани на золотые прииски, а дорожного сообщения с внешним миром там никогда не было — и сейчас нет. Но вот эти циклы эволюции — от хайповой ситуации и абсолютно золотокипящей Мангазеи до запустения — они впечатляют.
Поэтому я скорее пришла на Север через то, что в советское время называлось районом нового освоения. Это и Якутия, и Магаданская область, и Норильск. Обратите внимание, что это сразу урбанистика в какой-то степени. Хотя моя самая любимая работа — это все-таки сравнение фронтиров в Соединенных Штатах и России. Насколько он был, с одной стороны, похож в двух странах — настолько он был и различен. И какое внимание придавали этой тематике в культуре страны в целом, если вообще можно выделить культуру страны. Так, моменты каких-то норм поведения, допустим, были очень похожи и там и там. Но контекст оказался принципиально разный.
Меня по-прежнему интересуют районы нового освоения, потому что Арктика и арктическая урбанистика — это, как я сказала, города и территории с затрудненной транспортно-информационной связью с остальным миром. И это район нового освоения. И пусть там освоение и остановилось, а кое-где даже вспять пошло, все равно это та же самая территория. То есть это не Русский север, не Архангельск (хотя тоже вполне интересное место), но меня больше заводят другие территории.
«Когда мир связан, оторванность Севера и Арктики становится особенно заметной»
ПИ: В своей книге вы говорите о разных подходах к определению Арктики. Какой из них вам ближе, какой вам кажется более логичным?
НЗ: Я за определение по удаленности. Будь моя воля вводить какие-то льготы, допустим, предпринимателям, то я бы выделяла по транспортной доступности. Различия, которые обусловлены транспортной изоляцией, настолько велики, что, не в обиду всем северянам будет сказано, они перекрывают различия, которые накладывает климат. Для развития экономики — и в целом для самоощущения, — по тем интервью, что я брала, изоляция важнее. Особенно сейчас, когда мир стал в транспортном отношении достаточно доступным (с 1960-х годов примерно). И этот контраст сильнее, чем между районами с более мягким и более суровым климатом.
Понятно, что они отчасти совпадают — районы изолированные и территории с суровым климатом. Но дело не в климате.
Тема транспортной изоляции очень важна. Это не просто транспортные издержки. Это и издержки на депонирование товаров, когда они хранятся до двух лет, например, и невозможность четко планировать сроки. Еще когда я была студенткой, мы говорили, что современная экономика должна подчиняться принципу just in time — «точно в срок». Так идет огромная экономия на складских услугах. А на Севере это невозможно, там наоборот. Даже когда решаются технические вопросы, например прокладка дорог, должен быть полный комплект запчастей на два года вперед. Ведь мы не знаем, что у нас сломается за два года.
Поэтому я даже иногда говорю, что для Севера в принципе не подходит тема устойчивого развития. Потому что sustainable development ориентирован на то, чтобы не брать больше из природы, не иметь каких-то лишних запасов. А на Севере без запасов нельзя.
Там скорее другая концепция — жизнестойкость, резильентность. Если уж экологию брать важно. А устойчивость — это не для Севера, потому что без излишних, подчеркну это, запасов можно просто не выжить в этих условиях.
Специфика Севера — это очень сильная сезонность: нагрузка и на транспорт, и на все остальное. И отсутствие связи. Зачастую интернет сейчас не такой уж и хороший там, где он есть. А местами его и нет. Если, конечно, мы спутниковый не берем — но он дорогой.
И про самоощущение: я люблю приводить цитату из 1980-х годов, когда социологи исследовали Норильск. Там одна из глав исследования начиналась с фразы: «Современный норильчанин больше не испытывает отрыва от остальной территории страны, связанной хорошими средствами коммуникации». Видимо, телефон имелся в виду и телевизор. Но испытывает, еще как испытывает — и сейчас тоже. Потому что сегодня потребность в высоких технологиях и в связи очень важна. И современная урбанистика, я бы сказала, как раз базируется на связанности пространства. Именно поэтому внутри города нужны коворкинги и третьи мнста — для того, чтобы люди могли общаться, а между городами — скоростные магистрали.
В Арктике коворкинги, конечно, возможны. Но я бы сказала, что вся уличная урбанистика не очень подходит для Севера, потому что фланер в условиях норильской зимы — это нонсенс.
Когда Ломоносов шел из Архангельска в Москву с рыбным обозом, тогда, может быть, Север и не был столь оторван от остальной территории: что из Архангельска с рыбным обозом, что из Астрахани с другим каким-то обозом, но расстояния преодолевались примерно за одно и то же время во всех направлениях. Сейчас, когда мир связан, оторванность Севера и Арктики становится особенно заметной, особенно чувствительной. Это очень важно.
У нас Север становится чуть ли не более удален, чем он был, допустим, даже 50 лет назад. Потому что добавилась еще и информационная удаленность. Удаленность с точки зрения вкусов, потребностей, потому что современные потребности формируются уже все-таки в условиях широкой доступности товаров и услуг. И когда я спрашиваю, почему тяжело живется, мне говорят: «Вот у нас некоторые продукты дорогие. Авокадо например». Я немножко зависаю, спрашиваю: «А зачем вам авокадо?» Тут зависает мой информант, девушка, и потом говорит: «Ну а как же здоровый образ жизни? Как жить без авокадо?»
То же самое у меня было в городе Муравленко (ЯНАО) в 2013 году. Судя по соцсетям, за продуктами его жителям приходится ездить в Ноябрьск, до которого по дороге 128 км и почти 2 часа на машине. И я спрашиваю: «А за какими продуктами вы ездите в славный город Ноябрьск?» Мне говорят: «Например, за икрой летучей рыбы». Такое ощущение у людей, что норма — это авокадо и икра летучей рыба. На Севере это достать тяжело, и это тоже увеличивает относительную удаленность Севера. Помимо доставки туда мазута и крупы.
«Негативные явления были и у нас, и у них»
ПИ: В книге вы описываете российские примеры. А какие за рубежом есть хорошие практики освоения Арктики, Севера?
НЗ: Все зависит от конкретных особенностей. В том, что касается городов, наоборот, иностранные коллеги изо всех сил изучают наш опыт. Потому что российская Арктика значительно более урбанизирована. Это связано даже не с советской системой, а с тем, что у нас более богатые месторождения. Нефтегазовые месторождения, подобные нашим северным, за рубежом есть только в арабских странах Персидского залива. Например, на Аляске одно месторождение — а у нас таких порядка десяти.
Поэтому у нас Север более населен, он более городской. Зарубежный же Север в значительной степени связан с коренными народами — он именно сельский.
Сказать, что там лучше идет работа с коренными народами, нельзя. Там тоже проблем хватает, и самоубийств уровень высокий. И у нас, кстати, тоже довольно высокий именно среди коренных народов. Это общее явление. Очень многие особенности освоения Севера удивительным образом похожи в соответствующую эпоху в России и за рубежом — вне зависимости от общественно-политического строя и руководства.
Часто приходится сталкиваться со стереотипом о том, что у нас города строили, а у них осваивали вахтой. Это зависит от периода. То есть до 60-х годов XX века города строили при месторождениях и там и там. Просто потому, что сообщение было еще пароходом или паровозом. Но топливо можно завести, а продукты уже сложнее. И стройматериалы в значительной степени при каждом месторождении возникали в постоянном поселке. Города в Канаде начинали строить до 1960-х годов. Лабрадор-Сити, Фаро — это все после Второй мировой войны. То есть города там тоже есть. Но они меньше. Почему меньше? Я бы сказала, там просто месторождения меньше. И переход на вахту происходит по времени примерно одинаково. Ну, может, чуть раньше на Аляске. У них — в 1970-е годы. У нас вахта начинает внедряться, но не массово, тоже в 1970-е. Массовый переход на вахту — это уже 1980-е.
И какие-то негативные явления тоже были и у нас, и у них. Если рассматривать коренные народы, то в 1960-е и там и там насильно забирали детей в интернаты. Почему это было плохо? Потому что делалось это насильно, из желания подарить людям цивилизацию. «Грудному ребенку не место в тундре» — был такой плакат. Забирали люди, которые даже не говорили на ненецком языке.
Как рассказывала Елена Ярская, антрополог из Петербурга, которая занималась темой интернатов, в них процветали явления, приводящие к психологическим травмам.
Это когда ребенка отнимают от матери, привозят неизвестно куда, срывают одежду с целью помыть — а он же не понимает, что такое помыть. У него реальная травма на всю жизнь. Потому что непонятно, что с ним делают. И вообще говоря, все это довольно жестко происходило — но так же жестко происходило и в Гренландии, и в Канаде, и т. д.
«Что мне понравилось в Аляске — это готовность и возможность разрабатывать какие-то решения буквально под каждую деревню»
Мой любимый пример — это Cold Climate Housing Research Center. Это исследовательский центр проектирования жилья для холодного климата при университете Фэрбэнкса на Аляске. Там идет разработка типов строений и типов жилья для разных условий. Есть еще один научный центр, который занимается системами теплоэнергоснабжения — тоже для разных районов Аляски. И вот в зависимости от того, какие там стройматериалы, какие источники энергии — идет штучная разработка и жилья, и схем теплоэнергоснабжения для удаленных поселков. Потому что где-то есть речка — там можно поставить малую ГЭС. Где-то есть дерево — там можно делать дома из дерева. А где нет дерева — другие решения.
Меня конкретно поразил пример домокомплекта для тундровых безлесных районов — это дом из полимера. Полимер в виде порошка в бочках загружается в самолет типа Ан-2, доставляется на место, разводится водой. Полимер разбухает, и материала хватает, чтобы построить целый дом.
Другой вопрос — эстетика. Так, у аборигенов Аляски традиционно были подземные жилища, поэтому для них создают некую аллюзию на это. Если мы этот опыт перенесем к нам на Таймыр — это будет караул-караул. Потому что у нас само представление о жилье другое. И основное, что мне понравилось на Аляске, — это готовность и возможность работать штучно, разрабатывать какие-то решения буквально под каждую деревню с учетом местных особенностей.
«Все делалось с расчетом на то, что мерзлота, как и Советский Союз, вечна»
ПИ: Вопрос про изменение климата и влияние этого на инфраструктуру. Я работал в Дудинке, и там люди в легкой панике: они понимают, что из-за таяния вечной мерзлоты, из-за изменений климата у них рушится вся инфраструктура. Инфраструктура строилась, исходя из того, что мерзлота вечная. А она оказалась всего лишь многолетняя.
НЗ: Здесь как раз можно зарубежный опыт использовать, потому что крупнопанельное домостроение и вечная мерзлота — вещи плохо совместимые. Да, так делали в советское время. Но с расчетом на то, что мерзлота, как и Советский Союз, вечна. А если бы применяли малоэтажное жилищное строительство, проблемы с мерзлотой тоже бы возникли, но они проще бы решались. Например, есть винтовые сваи, которые можно подкручивать и, соответственно, регулировать эти изменения, которые происходят с грунтами.
Действительно, есть расчеты Дмитрия Стрелецкого. Я сейчас не помню точной цифры, но он прямо посчитал, сколько, допустим, к 2030 году из бюджета потребуется средств выделить на то, чтобы предотвратить критические разрушения зданий и сооружений, связанные с деградацией вечной мерзлоты. Это большие суммы. И да, эта проблема существует. Но, повторюсь, она во многом является проблемой способа обживания этой территории. Способ обживания был связан с воспроизводством на Севере решений и инфраструктуры, которые были разработаны для других территорий.
Однако не все так просто. Представим, что наши города похожи на американские, то есть размазанные. Они ведь у них и на Севере размазаны по пространству — та же самая знаменитая одноэтажная Америка, как и в основной зоне расселения. Но тогда возникает тема содержания дорог и уборки снега. Наши города более компактные, но в их случае, соответственно, больше нагрузки на грунты. С другой стороны, уменьшается площадь, с которой надо снег убирать.
Тот же Фэрбэнкс на Аляске — очень большой по территории. Там есть маленький даунтаун, а потом идут просто коттеджи, стоящие в лесу. Проблема, соответственно, упирается в стереотипы поведения: в этой одноэтажной Америке ты сам отвечаешь и за дорогу перед собой на каких-то участках. У нас инфраструктура традиционная, и это все-таки дело муниципалитета. А раз так, то нужна компактная застройка. Раз компактно, то, соответственно, многоэтажки, а значит, нагрузка на мерзлоту.
То есть тут вопрос не только климатический, экономический или инженерный, но и культурный. Это определенный способ организации поселения — очень многослойная тема.
ПИ: И сразу возникает вопрос: у нас есть, например, Таймыр, и там городов с многоэтажками много — та же Игарка. Нужны какие-то сумасшедшие деньги на то, чтобы спасти инфраструктуру города.
НЗ: Как раз в Игарке все сложно. Она была деревянная, но всех поселили сравнительно недавно в микрорайоны и кирпичные многоэтажки. Раньше там было не больше двух этажей, была частная застройка. Более того, она и есть. Но в целях экономии средств на поддержание инфраструктуры в Игарке уничтожают малоэтажную застройку и селят всех компактнее и компактнее. Там был случай, когда один человек отстоял свой дом на острове. Он доказал, что его дом не является ветхим и аварийным, потому что переселение идет под флагом переселения из ветхого аварийного жилья. Но на самом деле это попытка экономить на содержании коммуникаций: сделать их максимально компактными.
«Я бы говорила о программе реабилитации населения»
ПИ: Если говорить про убывающие арктические города в целом, можно ли придумать какую-то системную программу по работе с ними на федеральном уровне? Или это все-таки индивидуальные кейсы?
НЗ: Придумать можно. Я бы в первую очередь говорила о программе реабилитации населения. Там идет жуткая алкоголизация. Причем до такой степени, что туда бесполезно приводить инвесторов. Там просто некому работать. В ту же Игарку не случайно возят вахты продавщиц и доярок. То есть идет деградация в такой степени, что нужна работа по этой части.
Я не знаю, кто это должен делать — нарколог или социальный работник. Но это массовая проблема. В таких городах и поселках нужно сначала что-то делать с людьми.
Вот, например, Кизеловский угольный бассейн. Это не Арктика, но Урал, Пермский край. Мне очень уважаемый коллега рассказывал, что там появился инвестор. Он хотел построить швейную фабрику. И не нашел даже пары десятков трезвых женщин, которые в состоянии работать на швейной машинке. В итоге фабрика была размещена в колонии.
Именно в Арктике я видела, как человек на четвереньках возвращается домой. Нужна программа реабилитации населения, причем не индивидуально, а целыми поселками. Кстати, за рубежом похожие программы делали для борьбы с самоубийствами и алкоголизмом среди коренных народов Севера. Вот эти программы можно перенимать. Потому что ситуация аховая. Повторюсь, если инвестор не найдет рабочую силу, которая в состоянии работать, то инвестиции уйдут с территории.
«Им все равно нужна Воркута»
ПИ: Вопрос в пандан. Коллега работала с Воркутой и рассказывала про проблемы, связанные с программами расселения города. Жителям выделялось жилье в Краснодарском крае, они в это жилье вселялись, зимой там жили, а потом на лето возвращались в Воркуту. Потому что там грибы, ягоды, охота, рыбалка. Из-за этого Воркуту не получается закрыть — она несет очень большую сентиментальную ценность для бывших жителей. Им все равно нужна Воркута.
НЗ: Несколько моментов по поводу Воркуты. Пока ее никто не закрывает: там 55 тысяч человек осталось. Это десять Игарок. Но закрытие Воркуты — это вообще нонсенс, потому что, помимо прочего, это еще и важный центр. Во-первых, есть Варгашор, поселок под Воркутой, где до сих пор добывают коксующийся уголь. То есть производство там идет. Да, это не 117 тысяч жителей, которые были в 1991 году, но, повторюсь, Воркута пока вполне себе живет. Там даже драматический театр работает.
Меня вообще удивляет, что из города делают какое-то пугало. Да Воркута по сравнению с Игаркой — просто мегаполис, там все нормально. Все эти страшилки, которые широко тиражировались в сети, — это про поселки под Воркутой. Да, их надо расселять и, наконец, расселили — и это правильно. Но процесс надо было начинать в 1970-е годы.
Норильск тоже имел вокруг себя десяток-два поселков с какими-то деревянными бараками. Просто его оптимизировали, как сейчас говорят, уже в 1970-е. Есть книги того времени, где написано, что нужно то же самое сделать с воркутинскими поселками, но тогда почему-то не успели. Видимо, Норильск уже в тот период был богаче, чем угольная Воркута.
Воркуту действительно надо было сделать более компактной еще 50 лет назад.
Потом этот процесс пошел жестко и больно, и сейчас худо-бедно как-то доделывается. Но это не говорит о том, что нужно уничтожать Воркуту. Это как раз тот самый опорный пункт для освоения нефтегазовых районов восточной части Ненецкого округа. Потому что зимники туда идут не через Нарьян-Мар, а через Воркуту, там ближе. Поэтому о закрытии Воркуты я бы вообще тему не поднимала. Повторюсь, это город с домом культуры, парком культуры и отдыха, где люди отдыхают, с кучей кафе и ресторанов, с драмтеатром. Это нормальный город.
А вот поселки надо было расселять давно. Как и в Магаданской области или Норильске, это были лагерные пункты с деревянными бараками при шахтах — зэков туда поселяли, чтобы по тундре колоннами не гонять.
Тем не менее люди возвращаются в расселенные поселки, например в Урандей. Это поселок, где знаменитый лукойловский терминал и база, откуда вертолет летает на Приразломное. И вот там поселок действительно расселили. Я общалась с женщиной, у нее есть квартира, по-моему, в Кирове — но она вернулась. Говорит: «Здесь я чувствую, что я живая. А в городе я просто помру сразу». То есть не приспособился человек. Люди не понимают, как себя найти в городе. Это нормально, есть определенная инерция мышления. Поэтому все эти расселения удаленных поселков — зачастую не решение проблемы, а перевод ее в тень.
С одной стороны, есть письма «милый дедушка, забери меня отсюда». А с другой — практически в каждом городе-поселке есть люди, которые не хотят уезжать.
Если брать представителей коренных народностей, то переселение — это просто на грани преступления. Я не раз слышала от коренных, что многих уже и в живых нет, кто переселился. Люди спиваются в течение года насмерть. Потому что они не адаптируются к переселению в крупный город.
При переселении должна быть мощная программа адаптации. Особенно, повторюсь, коренных народов. Это решение облегчает головную боль администрации по доставке того же дизельного топлива. Но это не решение проблемы: люди все равно возвращаются. Я бы выводила северные, особенно удаленные поселки из-под действия закона о муниципальном самоуправлении, либо вводила туда какие-то поправки. Потому что федеральный закон вешает на это самое муниципальное самоуправление много обязанностей: обеспечение, освещение и т. д. И чтобы это все не выполнять, уничтожают поселок. В то время как, повторюсь, есть конкретная бабка, которая сама себя обслуживает. А муниципалы говорят: нам надо здесь дизелиста содержать, ему зарплату платить.
Но зачастую люди готовы содержать сами себя — их просто не надо трогать. Да, нужно завозить легально раз в месяц дизтопливо, завозить хлеб. Договориться о попутном подвозе: если рядом работает нефтяное месторождение, там ходит транспорт.
«Работа над мастер-планами была заметна»
ПИ: Вопрос про мастер-планирование арктических городов. Есть ли какой-то эффект от этого? Есть ли практика внедрения тех разработок, которые были сделаны в рамках этого мастер-планирования?
НЗ: Пока примеров не знаю. Но и времени прошло не так много. Здесь же вопрос упирается в финансирование. Пока я бы сказала, что эффект от мастер-планирования в том, что про ту же Игарку узнало больше людей, чем до этого. Работа над мастер-планами была заметна. Сам хайп, когда кто-то там приезжал и обсуждал.
Привлечение внимания к арктическим городам — это важно само по себе. Эту функцию мастер-планирование выполнило точно.
ПИ: Последний вопрос: ваш любимый арктический город?
НЗ: Норильск. Он абсолютно уникальный, ни на что не похож. Там классные люди — во всяком случае из старшего поколения.
Норильск красив. Причем он красив тем, что открывается на соседние горы. Мы спорили с одним архитектором, и он меня похвалил за то, что я сказала, что Норильск не замкнут на себя – он, наоборот, открыт.
Меня спрашивали, за сколько я готова преподавать в норильском инженерно-техническом университете. Я не переехала, возраст уже не тот. В молодости, возможно, и решилась бы. Если бы мне кто-то в 1990-е сказал, что мне устроят детей в садик, дадут зарплату и квартиру — то задумалась бы всерьез.