«Традиция средовой психологии в России, увы, почти пресеклась»
Одна из главных новаций в российской урбанистике последнего десятилетия – это массовое внедрение практик соучаствующего проектирования. Формально стартовой точкой применения этих технологий можно считать издание в 2015 году на русском языке книги Генри Саноффа «Соучаствующее проектирование», но на более глубоком уровне за этим стоит многолетняя научная и педагогическая работа профессора МАРХИ Константина Кияненко. Среди тем его исследований — кроме соучаствующего проектирования — средовая психология, жилищная политика, постпроектные исследования.
Разговор Константина с постоянным автором «СДЖ» Петром Ивановым получился столь обстоятельным, что мы разбили его на две части. В первой он рассказывает о том, как в отечественную урбанистику приходили междисциплинарные подходы, почему традиция средовых исследований в России оказалась прервана и что сегодня мешает создавать жилье, ориентированное на человека.
Родился в 1955 году в Усть-Каменогорске Казахстан), с 1994 года в течение 25 лет работал в должности профессора кафедры архитектуры и градостроительства Вологодского государственного университета. С 2019 года – профессор кафедры «История архитектуры и градостроительства» Московского архитектурного института (МАРХИ).
Основные темы исследований: архитектура жилища, теория и методология социального жилища, жилищная политика, архитектурное образование, теория и методологии социально-архитектурных исследований, социальная теория архитектуры.
Автор около 200 опубликованных трудов, в том числе более десятка монографий и учебных пособий. Эксперт РАН, эксперт РААСН, член диссертационных советов и редколлегий журналов из перечня ВАК.
Профессор МАРХИ
«Еще в 90-е я обнаружил, что тема соучастия звучит в западном мире постоянно и уже давно»
Пётр Иванов: Расскажите, как вы открыли для себя тему соучаствующего проектирования, как познакомились с Генри Саноффом. Я всегда даю студентам ваши статьи про это для знакомства с темой соучастия на российской почве.
Константин Кияненко: Мое первое знакомство с этой проблематикой состоялось за пределами чистой архитектуры и градостроительства — скорее в сфере архитектурного образования. В 1991 году я выиграл свой первый грант на научные исследования в Китае и провел там около шести месяцев. В Пекине моей главной темой была жилищная политика Китая. Это было связано с кандидатской диссертацией, посвященной жилищу, его социальным аспектам и социологическим исследованиям. В аспирантуре я учился в секторе социологических исследований ЦНИИЭП жилища в Москве. Тогда это был головной институт, который руководил подобными исследованиями по всему Советскому Союзу. Это была мощная структура, сотрудничавшая с теоретиками и методологами, социологами уровня Игоря Бестужева-Лады и Татьяны Заславской. Такой социологический фон постоянно удерживал мое внимание на вопросах связи профессиональной культуры и обыденного, к тому, что находится за пределами собственно профессионального. Для архитекторов это нетрадиционная ориентация.
Оказавшись в Пекине, я попутно начал собирать материалы по современной системе архитектурного образования. В Китае уже тогда была собрана очень мощная литература со всего мира: ее пиратским образом издавали, не обращая внимания на копирайт, необходимыми тиражами и полулегально продавали.
В каждом китайском книжном магазине, обычно в двухэтажном домике, был второй этаж, куда не пускали иностранцев. Там как правило стоял охранник, который отсеивал «желтых» от «белых»: внутрь проходили только китайцы. Поскольку у меня было много друзей, владеющих китайским, в конце концов мы оказались на вторых этажах.
И я обнаружил, что во всех крупных западных архитектурных школах преподаются предметы, в названиях которых звучит participatory design, participatory urban planning и подобные словосочетания. Это быстро стало мне близко: я был готов к этому благодаря социологической подготовке в годы аспирантуры, которая случилась восемью-девятью годами раньше. У меня было время созреть.
Я стал присматриваться к проблематике соучастия, и в одной из поездок в Гуанчжоу познакомился с молодым человеком, который возглавлял лабораторию при местном правительстве — лабораторию исследований реакции населения на местную жилищную политику. Я увидел, что уже в 1989 году там были довольно сильные программы по изучению того, как люди реагируют на инициативы власти в области развития жилища. Во время крупных фестивалей в местные парки — благо погода это позволяет делать круглый год — выносили столики и стенды, разговаривали с людьми, выясняли их реакцию на то, что проектируется и строится, на меры по повышению финансовой доступности жилья, на системы кредитования и субсидирования. Круг вопросов был широким. Это дополнительно зарядило мой интерес к теме соучастия.
В 1994 году я переехал в Вологду. До этого я жил и работал в Казахстане, ездил в Китай оттуда. Мой приятель-голландец привез мне вместе со своей сестрой, работавшей библиотекарем в муниципальной библиотеке в Гааге, полный легковой автомобиль литературы, которую списывали из библиотечного фонда. Это была не просто библиотека Гааги, а общеевропейская муниципальная библиотека: они очищали фонды, поскольку поступления были большими, и многое казалось старым и ненужным. Мой приятель преподавал в одной из голландских высших школ, был человеком знающим и сразу увидел, что среди списанных книг много ценных изданий. В том числе было несколько очень важных книг по соучастию, в частности известная книга Ника Вейца и Чарльза Невита «Архитектура соучастия» — Community Architecture, а также книга Генри Саноффа и другие.
Всего они привезли две с половиной тысячи томов. Часть я повыкидывал, но примерно шестьсот книг оставил в библиотеке кафедры архитектуры Вологодского государственного университета. Это были отобранные книги, своего рода сливки: Джейн Джекобс, Кевин Линч, Роберт Зоммер с Personal Space, Дэвид Кантер, Оскар Ньюман с Defensible Space. То есть социологическая, психологическая, средовая, градостроительная и архитектурная литература, «развернутая» лицом к человеку и человеческим аспектам.
Сначала я просмотрел все эти две с половиной тысячи книг, потом аннотировал около пятисот. К моему стыду, я знаю только английский, а компьютерных переводчиков в середине 1990-х еще не было. Поэтому я делал аннотации, сидя со словарями.
В конце концов я обнаружил, что тема соучастия звучит практически постоянно и уже давно. Ее корни уходят в 1960-е годы, когда произошел слом, переход от модернистской установки по отношению к городу и жилищу к постмодернистской: внимание к человеку, повседневности, ординарности, отказ от профессионального патернализма. Отказ не моментальный, а очень долгий и болезненный. Он произошел не везде. Нас он касается в меньшей степени, чем мир вокруг нас.
В 2001 году я подал заявку на американский грант по программе IREX. Это было научное исследование по теме «Жилищная политика и общественное соучастие». Я собрал большой материал и убедился, что эта тема действительно очень важна не только в Северной Америке и США, но и во всем западном мире, и она проникает в незападный мир. Мы оказались одной из немногих стран, которая на тот момент — а это было четверть века назад – эту тему не развивала. Тогда интерес к ней был очень мал.
Помню, когда я докладывал свой проект на комиссии в Москве, которая принимала решение о гранте, люди из МГУ и других продвинутых академических кругов долго не могли понять, о чем идет речь. Они совещались довольно продолжительное время, плохо представляли себе тему, но в конце концов были настолько благодарны за объяснение, что мне даже аплодировали. Потом об этом шушукались все претенденты на гранты: выяснив, что я был единственным, кому комиссия аплодировала. Я отношу это к тому, что просто просветил их по части актуальной темы. Примерно с этого времени, с 2001 года, я занимался проблематикой соучастия более плотно и интенсивно.
В 2006 году я поехал в США уже по программе Фулбрайта, по архитектурным исследованиям. Там проблематика соучастия не входила прямо в тему моего научного интереса, но подразумевалась. Тема звучала примерно так: «Архитектурное образование и социальный компонент архитектурной картины мира». То есть как архитекторы представляют себе мир, а точнее — социальный компонент мира, и что именно они превращают в архитектуру, какие свои социальные воззрения на человека, общество, социальные отношения, связи, контакты, соседство, семью, домохозяйство, взаимодействие.
Оказалось, в частности, что архитекторы полностью исключают такой элемент взаимодействия, как конфликт. Для них главное — позитивное содержание взаимодействия. Так уж они устроены: в конце концов архитекторам нужно что-то построить, а конфликты мешают совместно существовать. Поэтому видение архитектора — скорее всего подсознательно — исключает конфликты, сбои взаимодействия и прочие подобные аспекты социального мира.
Во время этого исследования я еще раз убедился, что тема соучастия серьезно звучит в архитектурном образовании. Я был в учебных заведениях, интервьюировал крупных педагогов и, как потом оказалось, звезд вроде Генри Саноффа, с которым мы тогда и познакомились. Я провел у него дома почти сутки, записал примерно двухчасовое интервью, и мы много говорили обо всем. Кроме того, я познакомился с полутора десятками крупных мыслителей, теоретиков, педагогов и организаторов архитектуры. Меня интересовало место соучастия в архитектурном образовании. Большинство демонстрировали интерес к этой теме, тем более что в североамериканской и особенно американской культуре ей несколько десятилетий традиции, а корни уходят еще дальше, в XIX век. Она связана и с религиозной этикой, протестантизмом, и с рядом других оснований. Как позже оказалось, в нашей культуре к этому тоже есть определенные предпосылки, но это уже другая история.
«Словосочетание “средовая психология” немного пугало, но я понял, что есть дисциплина, которая мне интересна»
ПИ: Правильно ли я понимаю, что «соучаствующее проектирование» — это ваш термин, ваш перевод многих разных терминов вроде democratic design, participatory design и так далее?
КК: Не знаю точно, Петр. Я не делал такого исследования и не могу утверждать. Я действительно решил, что participatory design лучше всего переводится на русский язык буквально — как «соучаствующее проектирование». Использовал ли кто-то до меня такой перевод, я не знаю.
ПИ: Помню, что примерно в 2012 году в Питере говорили «партиципация», а в Москве — «партисипация», и был извечный конфликт, как правильно произносить. Потом выходит книга «Democratic Design» Генри Саноффа с переводом «соучаствующее проектирование», и внезапно этот термин разрешает все споры между Москвой и Питером: все решают говорить по-вологодски.
КК: Для меня это приятное предположение. Если так, то хорошо. Мне кажется, это правильный перевод. Когда выступаешь не родоначальником, а продолжателем, вполне корректно использовать те формулировки, которые принадлежат родоначальникам. Если в нашем языке нет препятствий к тому, чтобы использовать такое словосочетание, почему нет? Я считаю его вполне уместным.
ПИ: Вы кандидат архитектуры, доктор архитектуры, но те вещи, которыми вы занимаетесь, во многом социология. Даже, наверное, больше социология, чем архитектура. Так ли это? И как это получилось с точки зрения карьерного и образовательного трека?
КК: Отличный вопрос. Когда я учился в вузе в Усть-Каменогорске, там был, наверное, лучший на тот момент архитектурный факультет в Казахстане. Сейчас не берусь утверждать, сохранил ли он этот статус, но тогда было именно так. После четвертого курса пятилетней программы специалиста-архитектора все студенты уезжали на преддипломные практики. Я уехал в Москву и оказался сначала на практике в ЦНИИП градостроительства, а затем в ЦНИИЭП жилища. В здании ЦНИИЭП жилища на Дмитровском шоссе была и есть до сих пор Центральная научно-техническая библиотека по строительству и архитектуре — ЦНТБ. В этой библиотеке я столкнулся с двумя очень важными для себя книгами.
Одна называлась, по-моему, «Семья и жилая ячейка». Это был сборник научных статей под редакцией Киры Константиновны Карташовой, моего будущего научного руководителя. Кира Константиновна возглавляла сектор социологических исследований жилища в ЦНИИЭП жилища. Поскольку это был головной институт в системе Госгражданстроя, под патронажем этого сектора находились все социологические службы проектных институтов всего Советского Союза. В конце 1970-х создание социологических служб при проектных институтах, связанных с жилищем, было на пике. Также такие подразделения создавались в Институте теории и истории, в Институте проектирования учреждений культуры, отдыха, спорта и здравоохранения, в Институте градостроительства… В этих организациях работал Георгий Петрович Щедровицкий с коллегами, Вадим Маркович Розин, Вячеслав Леонидович Глазычев, Леонид Борисович Коган, Александр Гербертович Раппапорт… Это было очень популярное движение.
Мне встретилась публикация, которая рассматривала архитектуру жилища не с точки зрения пропорций, красоты и стилистики, а с точки зрения того, что это значит для человека. Как люди оценивают архитектурные и планировочные решения. Хороша ли для людей современная на тот момент практика массового индустриального строительства. Каковы побочные человеческие последствия типового проектирования, когда типизируются не только архитектурные решения, а сначала модели людей и модели поведения, а потом для этих типизированных моделей создаются типизированные проекты.
Мне это впервые пришло в голову, когда я стал читать эту книжку. Я решил, что обязательно должен поступить в аспирантуру к этой женщине. Позже я это и сделал, после окончания обучения в Казахстане.
Вторая книга — «An Introduction to Environmental Psychology» Уильяма Иттельсона, Гарольда Прошанского и Лиэнн Ривлин, американских средовых психологов. Это была одна из первых книг по средовой психологии, изданная в мире, — примерно в 1974 году. А я был на практике в Москве в 1976 году. Представьте, как в Советском Союзе решался вопрос издания ценной зарубежной литературы: эксперты уже нашли книжку, она заказана, куплена и лежит в Москве. Я был первым и, возможно, последним читателем, который ее заказал. Я случайно нашел ее в каталоге. Мне понравилось название, хотя тогда я не знал Иттельсона и компанию, а словосочетание «средовая психология» немного пугало: я думал, что это психология. Потом узнал, что это не психология в строгом смысле, а междисциплинарная область знания, где психологи, социологи, антропологи, культурологи, демографы с одной стороны, и архитекторы, градостроители, дизайнеры — с другой, объединяются друг с другом. Название не очень удачное, потому что слово «психология» отпугивает многих, кто не хотел бы углубляться в сложную академическую сферу.
За месяц практики я ее не прочитал, тем более что это была не единственная книга. Но я понял, что есть дисциплина, которая мне интересна.
Меня интересует не столько социология сама по себе, не столько даже стык социологии с архитектурой, сколько стык всех проектных дисциплин со всеми гуманитарными дисциплинами.
Тогда я это ясно понял. Когда я примерял возможности Советского Союза и думал, куда пойти и где этому можно научиться в аспирантуре, я обнаружил, что мое предположение про сектор социологических исследований в Москве правильное. Ничего лучше мне было не найти.
Через два года после окончания вуза, проработав какое-то время в Казахстане и преподавая на кафедре, я все-таки поехал в Москву. Тогда это было возможно: в Союзе система социальных лифтов была отлажена значительно лучше, чем в современной России. Я написал заявку, продемонстрировал интерес, и не скоро, но надежно пришла бумага из министерства о направлении. Местные начальники согласились, декан и заведующий кафедрой тоже, и я спокойно поехал на стажировку.
Когда я приехал в Москву в этот сектор социологических исследований, мне сказали, что желающих много, на меня еще нужно посмотреть, пусть я поработаю, а они присмотрятся. Если решат, что я подхожу, тогда, может быть, мне стоит поступать в аспирантуру. В течение года мне удалось показать, что я способен учиться в аспирантуре, и в конце концов я туда поступил.
Это была скорее социологическая работа, но с сектором социологических исследований сотрудничала группа социологов и психологов из Тарту. То были известные в стране Матти Хейдметс, Юри Крусвалл, Томас Нийт — люди, которые возглавили средовую психологию в Советском Союзе. Они работали в университете Тарту, на одном этаже с Юрием Михайловичем Лотманом, здоровались с ним. Один из них – социолог, двое — психологи. Матти Хейдметс был чистым психологом, специалистом по общей психологии, а Томас Нийт, помоложе, считал себя уже средовым психологом, много читал мировую литературу, ездил в соседнюю Скандинавию, читал лекции, приглашал людей из ближнего зарубежья.
Мне удалось вступить с этими людьми в контакт через сектор социологических исследований и с 1979 года начать ездить на конференции по средовой психологии. Они объединяли практически весь интеллектуальный бомонд: архитекторов, интересующихся гуманитарным знанием, и гуманитариев, интересующихся пространственным знанием. Там я познакомился с Глазычевым, Высоковским, с Зинченко Александром Прокофьевичем: был такой очень известный человек из компании, которая сотрудничала со Щедровицким, — он участвовал в организационно-деятельностных играх. Никитин Владимир Африканович тоже был из этой компании. Александр Гербертович Раппапорт стоял в ней немного особняком, но тоже был мощным интеллектуальным лидером, у которого было чему поучиться: и дисциплине мышления, и общей культуре, и эрудиции. Там же я впервые услышал Олега Николаевича Яницкого.
В начале 1990-х туда стали приезжать иностранцы из дальнего зарубежья. Я был на одной очень компактной конференции-коллоквиуме, которая называлась «Среда и социальное развитие». Это был 1991 год, рубеж, момент развала Союза. Пригласили 15 человек из Союза, в том числе Григория Каганова, Александра Высоковского, Марка Савченко. И было 15 человек из-за рубежа: Роберт Зоммер, основоположник теории персонального пространства; Ирвин Альтман, положивший начало исследованиям феномена территориальности; Вольфганг Прайзер, создатель оценки зданий после заселения (post-occupancy evaluation); средовой географ Эдвард Релф; Ян Гейл, с которым я впервые встретился и слушал его лекции.
Там я познакомился с Тамарой Моисеевной Дридзе. Это была фантастическая встреча. Мы друг к другу прониклись. Гуляли на берегу Финского залива, смотрели на оленей. Она удивлялась, что я архитектор: откуда такие вопросы, не характерные для традиционно образованного архитектора…
В этих контактах, встречах, на конференциях я постепенно избавлялся от недостатков ортодоксально-архитектурного мышления и преисполнился установками гуманитария, без которых очень трудно заниматься человеко-ориентированной средой. Происходило взаимное опыление социально настроенных архитекторов, градостроителей и интересующихся пространством гуманитариев.
«Эмпирические исследования должны основываться на серьезной теории»
ПИ: Как вы оцениваете состояние этого направления мысли и практики сейчас в России?
КК: Это больной вопрос для меня, Петр. Я всегда считал, что возможности, созданные в советское время, мы не использовали и практически растеряли. Начало междисциплинарного взаимодействия, которое положили эстонские конференции, — это аналог того, что в мире существует в форме EDRA — Environmental Design Research Association. Эту организацию в 1968 году в Америке создал Генри Санофф с тремя коллегами.
Один из них — Амос Рапопорт, очень известный не только в архитектуре и средовой психологии, но и в культурологии, антропологии, автор книги «House Form and Culture» — «Форма жилища и культура». Это интересная книга о том, как жилище формируется культурными и социальными обстоятельствами наряду с природно-климатическими, технологическими, экономическими и другими.
Там была еще пара: Генри Мур, крупный теоретик и методолог средовой психологии, и Сидни Кон. Я писал об этом статьи — с ними можно познакомиться на русском языке на элементарном уровне. Эти люди с двух сторон примерно к середине 1960-х ощутили нужду друг в друге. Гуманитарии поняли, что без учета пространственного аспекта невозможно изучать человека на серьезном академическом уровне. А люди, которые занимались организацией пространства, осознали, что недостаточно заниматься композицией и функцией: если мы не знаем, какую роль пространственные структуры играют в жизни человека, мы не понимаем самого главного.
Чтобы ликвидировать эту безграмотность, дизайнеры, архитекторы и градостроители решили объединяться с гуманитариями, изучающими человека. Этот взаимный интерес превратился в EDRA. Потом появились другие организации: знаменитая европейская IAPS, Международная ассоциация среды и поведения; австралийская MERA; аналогичная организация в Китае.
Мы — единственная страна, где такого междисциплинарного объединения так и не произошло.
Оно начиналось в форме эстонских конференций, где специально собирали людей с обеих сторон. С одной стороны — Яницкий и Дридзе, с другой — Глазычев и Высоковский, которые были уже кентаврами, гуманитариями-проектантами. Были там и архитекторы, которые приезжали из всех союзных республик: Грузии, Армении, Молдавии, Украины, Казахстана, Узбекистана. Те, кто не читал, как я, Иттельсона в студенческие годы, откровенно посмеивались на выступлениях Глазычева: что это за бред? Среда — это когда скамеечки, фонарики, кустики, тротуары. А когда говорят, что среда — это не только физический компонент, но и социально-физический и культурный объект, проектному человеку очень трудно понять. Как можно проектировать социально-культурный феномен? Пространственные — понятно, а социально-культурные? Это сложно.
Возвращаясь к вашему вопросу: у нас были предпосылки двигаться в том же направлении. С 1968 года EDRA каждый год проводит мощные конференции. Я был на пяти или шести из них. Там, помимо американцев и европейцев, всегда много турков, индусов, китайцев, арабов… Единственное, кого там не бывает, — людей из России. Если построить графические сети междисциплинарных связей по тематике создания среды на основе пространственно-проектного и гуманитарного знания, весь мир будет покрыт паутиной связей. Свои организации, свои журналы, специальности в университетах по средовой психологии. А у нас почти ничего этого нет. Мы являемся белым пятном. Кое-что есть, но мало.
В НИУ ВШЭ работает лаборатория психологии салютогенной среды, которой руководит Софья Кимовна Нартова-Бочавер. Это один из отечественных психологов, который развивает средовую психологию. Есть специалисты по этой тематике в Санкт-Петербурге и других городах. Но в целом у нас традиция, близкая мировой environmental psychology, почти пресеклась.
В России сложилась своя, так называемая экологическая, или инвайронментальная, психология, но она перешла преимущественно в руки педагогов. Они издают книги, проводят конференции, приглашают и людей, занимающихся пространственными аспектами, городом, жилищем. Но главный фокус их внимания — педагогический процесс и средовые методы педагогики. Средовая педагогика опирается не на личностные качества обучаемого, а на внешние обстоятельства социокультурного контекста как фактор обучения и воспитания. Там собираются в подавляющем большинстве педагоги, они действуют при Академии образования, издают научные труды.
Есть большая монография Лидии Смывиной, питерской ученой, которая описывает эволюцию средовой психологии в нашей стране, в том числе этап 1990-х и начала XXI века, когда пространственные аспекты были в основном замещены педагогическими. По сути, сейчас у нас очень мало гуманитарно грамотных проектантов и пространственно грамотных гуманитариев.
В ходе преподавания архитекторам, в том числе магистрантам в МАРХИ, я стараюсь знакомить их с азами средовой психологии или «поведенческо-средовых исследований». Я вижу, что им никогда ничего такого не говорили. Для всех это открытие, что существуют закономерности, определяющие взаимоотношения человека и пространственного окружения. Чтобы создавать человеко-сообразную среду, надо эти закономерности изучать. Должны быть эмпирические исследования, они должны основываться на серьезной теории, теория и методология должны развиваться. А у нас получилось так, что есть только эмпирия, только практика создания разного рода сред. Эта практика крайне редко научно осмысливается и обобщается и почти никогда не превращается в теоретические построения. В этом смысле мы по-прежнему сами по себе.
Мировая продвинутая практика строится иначе: есть эмпирическое знание, которое опирается на накопленные теоретические положения; теория постоянно пересматривается и развивается с учетом критики и несообразностей, о которых сообщают эмпирические исследования. То есть научное знание развивается нормальным образом. У нас этого не происходит.
Продолжение следует