Бобрики-Сталиногорск:
от соцгорода к сталинскому ансамблю
Историк архитектуры Александра Селиванова рассказывает об одной из последних грандиозных промышленных строек эпохи советского авангарда — ныне забытом городке Новомосковске Тульской области. Однако именно история Сталиногорска, как гордо переименовали тогда Бобрики (и сохранили это название до 1961 года), по мнению Александры, помогает представить, что происходило в советском градостроительстве в тот период, и вспомнить основные урбанистические доктрины и концепции создания городов будущего.
В конце 1920-х годов вся территория Советского Союза превратилась в грандиозную стройплощадку: ударными темпами проектировались новые заводы, обраставшие поселками и городами. Речь шла о формировании новых социалистических поселений, где все было бы подчинено духу и идеалам эпохи. Реконструкция городов и жилья означала реконструкцию общественных отношений, организации труда и отдыха, института семьи и быта.
Города строили, как чертили на белых листах бумаги — в лесах, степях, на болотах. От проекта до реализации был прямой и более-менее прозрачный путь. К началу 1930-х уже появились Кузнецк, Магнитогорск, Автострой, Днепрострой, Сталинградский тракторострой, Новый Чарджоу и др. Ныне позабытый город Бобрики (переименованный в 1933 году в Сталиногорск, а теперь — Новомосковск) оказался одной из последних грандиозных промышленных строек эпохи советского авангарда. В Сталиногорске темпы строительства не поспевали вслед за архитектурными реформами начала 1930-х годов, и в этом его кардинальное отличие от других соцгородов.
Замах был огромен — создавались крупнейшие химзавод и электростанция в Европе. Однако город-гигант так и не был построен.
Тем не менее Сталиногорск стал уникальной моделью архитектуры «переходного периода» 1930-х годов, где в кирпиче и шлакобетоне застыла смена архитектурных и политических концепций: от строчной застройки в духе Эрнста Мая до «классицистических» ансамблей, от динамичного конструктивистского соцгорода до города-сада сталинского ампира.
Слои 1931, 1933, 1935 годов, ознаменовавшие разные этапы перехода от одних идей к другим, сохранились на макро- и микроуровнях, от общего градостроительного решения до отдельных построек.
Общее впечатление незавершенности, какой-то «лоскутности» Сталиногорска, вероятно, повлияло на то, что он обделен вниманием исследователей. Но сейчас именно эти его качества кажутся ценными. История Сталиногорска помогает яснее представить, что же происходило в советской архитектуре в тот туманный период, когда авангард уже практически прекратил свое существование, а «сталинский ампир» еще не зазвучал в полную силу.
Первый этап: конкурс МАО
Все началось, когда был обнаружен огромный Подмосковный угольный бассейн. Моментально в разных его точках возникли промпредприятия, при них — палаточные городки, землянки, бараки, сыгравшие позже печальную роль в строительстве города. В 1929 году хаотическую стройку решили остановить. Согласно ставшей уже традиционной схеме проектирования соцгородов, был объявлен конкурс МАО на проект рабочего поселка в районе рудника им. А. Рыкова около станции Бобрик-Донской Рязанской железной дороги.
Перед проектировщиками была поставлена трудная задача: связать в единую систему уже спланированные и отчасти построенные промышленные предприятия, разбросанные на 17 участках на территории в 14 000 га (химическая и энергетическая промышленность на севере, силикатная и угольная промышленность на юге, угольная и газовая промышленность на востоке) и выбрать площадку для города на 50 тысяч человек.
Между производствами построили сеть железнодорожных (паровозных) путей длиной 50 км и шоссейные дороги.
С этого момента проектирование и строительство Бобриков оказалось в центре внимания архитектурной общественности и периодики. На страницах «Строительства Москвы», «Советской архитектуры» стали часто появляться публикации, посвященные проблемам нового соцгорода. Как отмечалось в статье 1931 года «Быть или не быть городу в Бобриках», «проблема генерального плана требовала осуществления районной планировки, может даже впервые осуществляемой в нашем Союзе. Здесь планировка города рассматривалась как функция ведущих звеньев комбината (промышленности и сельского хозяйства). Только связав разрозненные элементы, можно было получить цельную и стройную систему решения функции — жилья». Бобрики должны были продемонстрировать новую гармоничную модель сосуществования промышленности и сельского хозяйства, разрешить конфликт между городом и деревней.
Однако формулировка конкурсного задания была достаточно расплывчатой, а некоторые ее положения позже были и вовсе опровергнуты как неудачные: в частности, рекомендация осуществить в планировке поселка принципы «города-сада» и предусмотреть возможность развития индивидуального хозяйства.
Проекты, представленные жюри, признали неудовлетворительными, не отражающими природу поселения нового типа и новых форм организации жилища, то есть, по сути, в них не было принципиально новой, радикальной схемы организации поселка. Хотя архитекторам Зильберту и Чериковеру и присудили первую премию, их проект был полностью раскритикован. Нападкам подверглось и название «полусоциалистический город», и запроектированные базары (излишние при обобществленном питании), и развитие индивидуального строительства в течение 30 лет, и удаленность жилья от промпредприятий.
Выводы были жесткими: «Необходимо решительно воспретить строительство городов и поселков капиталистического типа. Необходимо, чтобы вновь строящиеся города были построены на принципах полного обобществления форм обслуживания бытовых и культурных нужд пролетариата и на началах полного обобществления воспитания детей».
Кризис: стройка под угрозой срыва
Для решения проблемы при Мосхимэнергострое был организован специальный проектный отдел. В июле 1930 года профессор Б. Коршунов обнародовал программу будущего строительства. Согласно резолюции по итогам конкурса, во главу угла ставилось максимальное обобществление жизни трудящихся, и для этого, по примеру других соцгородов, проектировались жилкоммуны на 500–600 человек.
Интересно, что за два месяца до этого вышло постановление ЦК ВКП(б) о работе по перестройке быта, направленное против скорейшего и полного обобществления быта и осуждающее проекты, пытающиеся «перескочить одним прыжком» к новому устройству социалистической жизни.
Эти программные изменения не были учтены. Проект по-прежнему ориентировался на положения, сформулированные в прошлогоднем конкурсном задании. Летом 1930 года, еще до принятия генплана, по разрабатывавшемуся проекту начали строительство первого квартала соцгорода.
Но к тому времени возникли сложности такого масштаба, что встал вопрос о возможности и целесообразности дальнейшего ведения строительства вообще. Сначала выяснилось, что за 1930 год так и не была подготовлена материальная база: материалы и инструменты из 55 тысяч вагонов сгружали прямо вдоль путей, они превращались в обледеневшие горы. Раньше времени были привезены и оставались в вагонах станки и оборудование для недостроенных заводов. В «Строительстве Москвы» писали: «Так повелось здесь с самого начала: романтика, поэтические воздыхания, умиленность грандиозными масштабами стройки заглушили здравый расчет и абсолютно необходимую при наших революционных размахах американскую деловитость. Бобриковское строительство с самого начала окутывалось положительно мистическим туманом. <…> Сочетание романтически настроенного и безответственного руководства одних и злейшего вредительства других — заводило стройку в тяжкий тупик».
Параллельно выяснилось, что неверны были результаты частной экспертизы грунта, проведенной инженером Говве, и фундаменты заложены были не в плотной глине, а лесовидном суглинке, опасном своей влагоемкостью. Кроме того, осенью 1930 года стало понятно, что плотины не будут готовы к весенним паводкам. Все это было расценено как катастрофа. Стройка встала, возникла угроза стихийных выступлений рабочих, тысячами согнанных на бобриковские болота.
К весне ситуация исправилась: как писали, партийный комитет обеспечил «прочное основание и твердые перспективы для столь дискредитированной Бобриковской стройки». Скорее всего, наведение порядка было связано с личным вмешательством Л. Кагановича. На V пленуме МК ВКП(б) в феврале 1931 года он произносит речь, где особое место отведено ситуации в Бобриках. Грунты были еще раз обследованы и признаны пригодными, а плотины путем больших усилий укреплены.
Тут же начались процессы над вредителями. Вредительством были названы и выбор площадки под строительство города, и растянутость фронта стройки на 25 км, что было предусмотрено в генплане, разработанном под эгидой Мосхимэнергостроя, и развал хозяйственного штаба стройки.
Драматические события 1930–1931 годов были описаны писателем Глебом Алексеевым, приехавшим в Бобрики, чтобы прямо на месте работать над героической эпопеей. Книга вышла в 1933 году под названием «Роза ветров. Поиски романа».
Поворот к централизованному городу
Две основные градостроительные концепции, вокруг которых с 1929 года кипели яростные дискуссии, — экономистов М. Охитовича и Л. Сабсовича, — предлагали кардинально разные подходы к устройству новых социалистических городов. По урбанистической теории Сабсовича вместо городов и деревень должны были равномерно строиться «производственно-жилищно-культурные комбинаты», совмещающие аграрное и промышленное производство. Дезурбанист М. Охитович, близкий Объединению современных архитекторов (ОСА), напротив, говорил о «гибели городов». С его точки зрения, новые средства связи и транспорт делали поселение не территориально организованным, а общественным единством людей. Жилье и предприятия должны не привязываться к определенному месту, а свободно распределяться в пространстве. Это рассеянное по стране гиперпоселение Охитович называл «городом Красной планеты Коммунизма».
Обе доктрины в течение двух лет были реализованы в крупных градостроительных проектах. Если манифестом урбанизма стал проект Сталинграда В. Семенова и братьев Весниных, то линейный план Магнитогорска, выполненный ОСА при участии самого Охитовича, стал моделью дезурбанистического расселения.
В случае с проектированием Бобриков конфликт двух концепций был налицо. Изначально распыленное производство предполагало децентрализованный город, состоящий из поселков, соединенных железной дорогой.
Когда Мосхимэнергостроем разрабатывался генплан города, децентрализация была еще вполне допустима. Однако вариант строительства трех отдельных поселков в Бобриках хоть и рассматривался, но был признан проектной группой (А. Кузнецовым и А. Корноуховым) неэффективным и затратным из-за дополнительных расходов на культурные, лечебные и административные сооружения в каждом поселке, усложнения транспортных связей, увеличения расходов на водопровод, теплофикацию и т. д. Централизация оказалась верной и в свете директив партии. Уже в мае 1930 года вышло знаменитое постановление ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта», по сути, положившее конец дискуссиям о соцрасселении, что окончательно было подтверждено июньским пленумом 1931 года (основная критика была направлена на «левооппортунистических фразеров» — в первую очередь дезурбанистов). Характерно, что в 1932 году авторы генплана, А. Кузнецов и А. Корноухов, указали уже в качестве первого преимущества централизованной структуры то, что «создается единый пролетарский центр района, позволяющий организованно проводить социально-политические директивы генеральной линии партии и осуществлять реконструкцию быта, максимально возможную на данном отрезке времени». Однако стремление к централизации не помешало продолжению строительства поселков из бараков и землянок (которые упорно не замечали в статьях) при шахтах и заводах, рапыленных на огромных площадях — за пределами «культурного города».
Второй этап: город-комбинат
Приняв за основу генплана единый город, А. Кузнецов и другие авторы рассмотрели варианты расположения жилья относительно промпредприятий. В итоге решили заложить город прямо на месте Урванского леса, занимающего значительную часть территории, в геометрическом центре промышленных разработок. Лес площадью 232 га должен был стать ядром архитектурной композиции. В 1931 году проект был утвержден президиумом городского совета, получил одобрение «иностранной экспертизы» в лице Э. Мая, и началось строительство. Город проектировался на 40 тыс. жителей, а через 15 лет количество населения могло достичь 110 тыс. человек.
В 1931 году, после появления резолюции пленума ЦК в пику теориям урбанистов и дезурбанистов активно пропагандировалась одобренная Комакадемией поточно-функциональная схема планирования городов, подобная устройству конвейера.
Впервые ее предложил нарком финансов Н. Милютин в своей книге «Соцгород». По теории Милютина, соцгород должен был состоять из последовательных зон-полос: транспортной, производственной, защитной, жилой, парковой, сельскохозяйственной. Именно такая схема, несколько развитая и усложненная, и была использована для Бобриков. Кузнецов называл будущий город производственным комбинатом.
Благодаря единственной перспективе, иллюстрирующей проект, мы можем представить себе объемно-пространственное решение города. Изображена вытянутая в линию центральная часть, напоминающая эскизы Леонидова для Магнитогорска: то же чередование высотных доминант и тянутых, узких пластин-горизонталей. Общественная зона занимала участок размером 5 км на 500 м (вокзал, учреждения, дворец культуры, центральный стадион), к югу и северу от которой располагался ряд жилых районов и обслуживающих зданий (ясли, детсады, столовые, спортплощадки), за ними — складские районы, затем агрозона, на периферии — промышленность. На запад и восток от жилья — школы и клубы. В экваториальном направлении были сосредоточены бани, прачечные, универмаги, кафе, продовольственные магазины. В самом центре — парк культуры и отдыха Урванский лес. Таким образом, генплан соцгорода представлял собой сетку из функциональных блоков, собранных в цепочки в продольном и поперечном направлении.
Типовые кварталы состояли из четырех жилых комплексов, объединенных центральной зеленой зоной с яслями, детсадами, спортплощадками. Большая часть застройки отводилась под дома с индивидуальными квартирами переходного типа (со столовыми и яслями в жилом комплексе), меньшая — под общежития и дома-коммуны.
Кузнецову пришлось маскировать первоначальное стихийное строительство и включать в генплан уже существующие поселки.
Торцы домов строчной застройки, выходившие на центральные магистрали, он предложил застраивать периметральными домами-«ширмами».
Проявившийся здесь принцип «декорирования», «загораживания» ранних построек, станет характерным и для Бобриков, и для градостроительства 1930–1950-х годов в целом, когда городские магистрали будут расслаиваться на новую «парадную» часть и находящуюся за ней более «рваную» раннюю застройку.
Архитектурное решение города в проекте было обозначено неопределенно и абстрактно, вероятно, под воздействием текстов ВОПРА, уже ставшей флагманом новой архитектурной политики и выдвигавшей такие туманные лозунги, как выявление идеологической сущности каждого элемента, оформление в духе принципов пролетарской архитектуры и т. д. Из более конкретных композиционных и выразительных средств упоминалось чередование этажности, материала, цвета, а также выстраивание перспектив и организация площадей. Если первые принципы можно считать характерными для градостроительных концепций авангарда, то вторые, по-видимому, уже близки идеям сталинской неоклассики.
Внедрение партийности в архитектуру
Значение 1931–1932 годов для советской архитектуры хорошо известно. После июньского пленума ЦК ВКП(6) 1931 года и резолюции по итогам конкурса на Дворец Советов (1932) стало понятно, что теперь все архитектурные решения будут приниматься вовсе не в профессиональной среде. Кардинальному пересмотру подверглось все, начиная с градостроительства и заканчивая оформлением интерьеров. В орбиту социалистической реконструкции Москвы вошла и Московская область. Само собой, внимание усилилось и к только что начатому строительству Бобриков.
В мае 1932 года Экономическим институтом красной профессуры (ЭИКП) и Научно-исследовательским институтом Комакадемии, осуществлявшим шефство над стройкой, была созвана научно-техническая конференция по строительству Бобриков, где выступил А. Кузнецов с докладом о новой планировке. Проект был жестко раскритикован. В большинстве случаев критика отталкивалась от формулировки соцгорода, данной Кагановичем на июньском пленуме.
Среди серьезных ошибок проекта называли игнорирование задачи ликвидации противоположности между городом и деревней, оторванность сельхозкомплекса от соцгорода. Особо отмечали то, что во всех представленных материалах город описывался как «индустриальный», а не социалистический.
(Кузнецов и Корноухов предпочли это определение, так как, по их мнению, первоначальная застройка Бобриков не соответствовала по масштабу типу соцгорода.) Обнаружили и «левацкие заскоки» — в проекте торговля полностью была заменена распределением товаров, отсутствовали колхозные базары. Поразительно, насколько буквально эта критика противоречила замечаниям относительно конкурсного проекта Зильберта три года назад. Кроме того, оказалось, что Урванский лес делит город на две изолированные части, а в автономном хаотичном строительстве поселков вообще увидели угрозу децентрализации.
Но крупнейшим из недостатков проекта назвали отсутствие целостного «архитектурно-художественного оформления» города. Ключевым здесь представляется слово «оформление». Когда повсюду уже велись разговоры о новом советском архитектурном стиле, проект, проработанный на уровне объемов, доминант и перспектив, казался устаревшим и неактуальным. Главным выводом конференции можно считать следующее замечание: «Необходимо отметить, что перевод на язык планировки соцгородов политических и хозяйственных директив партии дается архитекторам и инженерам-планировщикам с большим трудом. Внедрение партийности в архитектуру должно означать проведение в планировке города, расположении его отдельных частей, их взаимосвязи, организации быта и т. д. генеральной линии партии на всех участках политической и хозяйственной жизни городского строительства».
По докладу А.И. Кузнецова была принята резолюция, где на основании выявленных «серьезных недостатков» было предложено продолжить разработку проекта Гипроконторой МОКО (Московского областного отдела коммунального хозяйства) на базе консультаций и установок Института Комакадемии. По сути это означало отстранение Кузнецова и Корноухова от работы над проектом.
Третий этап: город-«пирамида»
С начала 1930-х годов, вслед за новыми директивами партии, главным понятием для советского градостроительства становится ансамбль.
Однако слово «ансамбль», так же как и «монументальность», «радость» и «бодрость», оставаясь важнейшей частью словаря советского архитектора на протяжении двадцати лет, так и не получает однозначного, единого и четкого определения и воспринимается в большей степени на уровне эмоций.
В реконструируемых Москве, Ленинграде, Горьком, Киеве проектируют репрезентативные кварталы, магистрали и площади, которые по отдельности и в целом должны были составлять гармоничную целостную композицию, ансамбль. Тем же путем следуют и Бобрики, недаром переименованные в 1933 году в более благозвучный (во всех смыслах) Сталиногорск. Схему новой планировки теперь уже разрабатывает отдел Гипрогора. Эскизный проект по решению центральных кварталов города выполняет бригада в составе архитекторов Е.А. Васильевой, И.Л. Длугач, Е.Л. Иохелеса, под руководством бригадира Д.М. Соболева и при консультации профессора В.А. Веснина. Проект, как отмечается особо, включает в себя не только решение генплана, но и общее архитектурное оформление магистралей и площадей.
На первый взгляд проект Соболева лишь развивает идеи Кузнецова: к сохранившемуся «кресту» из центральных магистралей, «экваториальной» и «меридиональной», примыкает полоса основного массива жилых домов, затем глубже проходит полоса меньшей интенсивности — детские сектора (детские сады, ясли, площадки), между ними — физкультурные площадки; сеть объектов районного социального-бытового и культурного назначения пронизывает весь город. Но на этом сходство заканчивается.
Структура города строится из отдельных ячеек — двадцати жилкомплексов, состоящих из жилья с минимальным набором инфраструктуры, включая «клуб-примитив» с зеленым массивом. Они, в свою очередь, группируются в четыре ансамбля, образуя «объединенную базу более углубленной культурно-просветительской и физкультурной работы. Третий уровень городской организации — группирование по двум «подрайонам», вокруг клубов и физкультурных баз. На высшем уровне — общегородские организации, такие как Дворец культуры, Парк культуры и отдыха, центральный стадион, вуз и проч.
Так, жилкомплексы-блоки выстраиваются в символическую «пирамиду», где у каждого элемента есть определенное место и статус в общей иерархии. Цельность города достигается не за счет единого «сквозного» решения, а за счет последовательной увязки отдельных элементов-«ансамблей».
Город нанизан на крест из богато оформленных и выделенных в отдельные артерии магистралей со своим автономными «фасадоми», спроектированными и «оформленными» в зависимости от функциональных особенностей. Жилкомплекс с четко обозначенным входом-порталом, ведущим с магистрали во внутренний двор (вестибюль), либо декорируется со стороны улицы парадными фасадами (на «транзитной» магистрали, по которой проходила железная дорога), либо разворачивается, открывая глубокую перспективу вглубь квартала (на бульварной, прогулочной магистрали).
В проекте основное внимание уделено именно визуальным связям, используются классицистические приемы «подготовки» зрителя к восприятию центральных площадей, выстроена последовательность смены видов и перспектив. Такая театрализованная, эстетская игра, основанная на исторических архитектурных аллюзиях, тем не менее, с точки зрения авторов, не противоречит основным задачам строительства соцгорода. А такие острые еще два года назад вопросы, как функциональное решение города, связь с промпредприятиями и агрозонами, тема стандартного и облегченного строительства либо присутствуют в проекте как уже давно решенные и досадные технические подробности, независимые от собственно художественного образа города, либо отсутствуют вовсе.
Застройка городского центра
Реализация больших сталинских градостроительных планов чаще всего проводилась по принципу потемкинских деревень. По примеру Москвы и Ленинграда стройка обычно разворачивалась по фронту улиц или набережных и не шла вглубь кварталов.
Зачастую не оформлялись и оставались неоштукатуренными даже дворовые фасады «магистральных» домов. Таким же «ленточным» образом происходила и застройка Сталиногорска.
Первыми появились ансамбли, примыкающие к главным площадям города. Центральный район рассматривался как самостоятельная часть всего городского организма, и его оформление в 1934–1935 годах должно было стать «достаточно богатым и использующим скульптурные и декоративные элементы».
Согласно общему принципу, территория района рассматривалась как укрупненный квартал, состоящий из системы жилых комплексов и разделенный на две зоны — селитебную (со столовыми, «клубами-примитивами», физкультурными площадками и пр.) и детскую (ясли, детсады). Застройка велась по периметру, и в итоге эти дома до сих пор сохраняют вид трехмерных кулис. Большинство капитальных домов, обрамляющих главную меридиональную магистраль (ныне — Московская ул.), связывавшую по проекту районную и центральную площади, выстроено в виде монументальных порталов. Они были призваны кадрировать перспективу внутренних парадных двориков перед «детским сектором» и физкультурными площадками. Однако и по сей день это лишь торжественные входы на пустыри: в просветах арок виднеются сараи, гаражи и заросли.
В конце 1934 — начале 1935 года в Сталиногорске было создано планировочное управление и архитектурно-художественный совет, которые должны были осуществлять проектирование и контроль за строительством. Их истинной целью было ликвидировать источник большинства, с точки зрения общественности, проблем города — дистанционное проектирование Сталиногорска из Москвы.
С 1935 года реализовывался проект архитекторов М. Джандиери, Н. Якобсона, Н. Сапожникова, Е. Сорокиной, С. Ковыкова и Е. Васильева. Ими были оформлены Московская и Комсомольская улицы, квартал Nº 55 с высотным зданием (Радиодом), выходящим на южную площадь, напротив — ДК химкомбината с садом при фойе.
Главная площадь была намечена в конце Московской улицы, на ней проектировалось высотное четырехъярусное здание Горсовета, замыкающее перспективу, и центральный дом культуры, посередине площади — фонтан. Эта часть проекта не была реализована, функции главных площадей разделили южная «районная» площадь (Советская), на которой позже появилось здание Горсовета и Научно-исследовательский угольный институт, и центральная площадь, на углу которой по типовому проекту В.П. Калмыкова 1935 года уже после войны (в 1946-м) было выстроено здание кинотеатра «Победа».
Работа над ошибками
Как и осуществление проектов, их критика в самом Сталиногорске несколько отставала от уже распространившихся в Москве оценок архитектуры и градостроительства. Только в 1935 году в местных газетах во весь голос начинают звучать критические отзывы о более раннем строительстве, причем застройка по кварталам (с 1931 г.) оценивается как эволюционирующая от «угнетающей» самой ранней строчной застройки до радостных, украшенных поясками и карнизами домов 1933 года и, наконец, парадной, торжественной застройки последних лет.
Большое значение придается исправлению и маскировке допущенных «ошибок». Фрагменты застройки 1920-х годов, конструктивистские жилмассивы получают новые фасады, надстраиваются или прикрываются новыми сооружениями, как и предлагал в свое время Кузнецов. Отстоящие друг от друга здания предлагается связать оградами. Здесь видно стремление отделить улицу от интимного пространства двора любыми средствами, избавиться от разрывов и «лабиринтов». Кроме того, дома планируется украсить, ввести скульптурные детали, фонтаны, балконы, вазы для цветов. Несмотря на все это, инерция лаконичной архитектуры, больше свойственной второй половине 1920-х годов, сохраняется достаточно долго. Дорогие материалы для отделки не были доступны, поэтому активно используются комбинации из фактурной и гладкой штукатурки, иногда в растворы добавляется стеклянная и угольная крошка и т. д.
В соединении с тонкой проработкой элементов зданий, свободной трактовкой классических деталей, сооружения этого периода представляют собой яркий образец «переходного» стиля, гармоничный синтез конструктивистской пластики и проработки фасадов, более характерной для европейского ар деко.
В застройке центрального района можно обнаружить все обязательные компоненты этого стиля: огромные арки, упрощенный и часто не классический («египетский») ордер, карнизы-скоции, ступенчатые «рамочные» порталы, мотив кессонов на плоскости фасадов и т. д.
Мечты о будущем на фоне упадка
К концу 1930-х градостроительный подъем стал спадать. Крупные промышленные центры, соцгорода, уже плохо соотносятся из-за своей утилитарности с новыми концепциями торжественного и монументального города-ансамбля и продолжают застраиваться скорее по инерции. Понятие «соцгород» постепенно сходит со страниц периодики, уступая место проектам отдельных кварталов и магистралей.
Те же процессы, но с небольшим запозданием, протекают и в Сталиногорске. К 1934–1935 годам численность его жителей достигла 75 тысяч (в полтора раза больше изначально предполагаемого количества). Однако стандартное облегченное жилье здесь так и не прижилось. Масштабы капитального строительства были довольно высоки, а автономное по отношению к Москве положение проектных и строительных организаций придало новым постройкам города еще и особый смысл; о них отзывались с гордостью и намеревались продемонстрировать достижения московским архитекторам. В футурологической статье «Через три года», опубликованной в ноябре 1934-го, была описана идеальная панорама Сталиногорска. Группе московских архитекторов показывают город с высоты 9-этажной башни (по всей видимости, Радиодома архитектора Якобсона). Перед ними простирается весь город с населением 120 тысяч человек, с построенным Дворцом культуры и Дворцом Советов. Процитируем слова «экскурсовода».
«Первые "дома-ящики" не представляли никакой архитектурной ценности и не удовлетворяли все возрастающих бытовых и культурных запросов трудящихся. Но дома, построенные в 1935 году и позже, представляют собою высокие достижения советской архитектуры и культуры быта. Наружная отделка под мрамор, балконы с цветами, комнаты с высокими потолками, окна с зеркальными стеклами, паркетные полы, ванные, электричество, газ, центральное отопление и т. д. вплоть до меблировки квартир особо запроектированной мебелью. Этот дом, на высокой башне которого мы находимся, занимает, как видите, целый квартал. Его кубатура — 160 тысяч кубометров, что составляет больше, чем кубатура первых 15 каменных домов».
Таким виделось будущее Сталиногорска. Однако независимость от Москвы имела и обратную сторону — изоляцию. Ко второй половине 1930-х интерес к городу стал спадать, и хотя были наконец открыты Парк культура и отдыха, театр, городская больница, здание Мосшахтостроя, Химтехникум, типография и частично закончена застройка кварталов, запланированных в 1933–1935 годах, Сталиногорск так и не стал образцовым соцгородом-гигантом. Не стал он и сталинским городом-садом.
Железная дорога, проходившая по главной Московской улице на фоне торжественных порталов, выглядела анахронизмом. После войны, когда советское градостроительство обрело уже жестную, утвержденную форму, в Сталиногорске была продолжена реализация плана 1933 года, жилье «встраивали» в запроектированные ранее ячейки, но уже в формах сталинской неоклассики. Первоначальные масштабы города были сокращены; как уже отмечалось выше, центральная площадь так и не была реализована.
Следы всех этапов проектирования города можно с легкостью обнаружить в центральных районах Новомосковска. Начиная с проекта, опубликованного в статье Коршунова в 1930 году, структура города не менялась: крест из центральных магистралей, место города относительно промсооружений, расположение центральных площадей, сохраненный участок Урванского леса, превращенный в Парк культуры и отдыха, — все эти элементы переходили из проекта в проект. Менялось «заполнение» ячеек-кварталов города: сначала это была строчная застройка, потом, в проекте Кузнецова — Корноухова, система кварталов — взаимосвязанных меридиональных и экваториальных цепочек, затем в проекте Д. Соболева кварталы сомкнулись в обособленные ансамбли, соединенные «лицевым» фронтом — магистральным фасадом.
Можно предположить, что обсуждение и критика генпланов, снятие архитекторов — все это было элементами некой «схоластической» игры: описание авторами и криками проекта, называние его частей, проговаривание социальной и функциональной структуры было важнее, чем собственно проектное решение. Вследствие этого по сути схожие планы воспринимались как кардинально различные.
Многие советские города сохраняют структуру, заложенную в 1920–1930 годах. В случае с Бобриками-Сталиногорском-Новомосковском уникальны те стремительность и синхронность строительства и проектирования, позволяющие нам «поймать» и увидеть момент изменения, «перехода» методов и стилей, отпечатавшийся в планировке и архитектуре.