Вертикальный ландшафт как среда обитания
Продолжаем серию публикаций о том, как сделать городскую среду комфортной не только для человека, но и для других видов живых организмов: растений, насекомых и птиц. И разбираем лучшие мировые кейсы, когда пространства, созданные людьми, получают дополнительную биологическую функцию.
Город по вертикали: миллионы недоиспользованных квадратных метров
Современный город принято считывать горизонтально. Мы измеряем площадь застройки и озеленения, рассчитываем долю водопроницаемых поверхностей, спорим о том, сколько земли отдано улицам, зданиям или паркам. Между тем значительная часть городской материи вообще не лежит в плане. Каждый новый квартал производит огромную площадь поверхности вверх: это стены жилых домов, школ, офисов, производственных и общественных зданий.
Даже горизонтальная оболочка зданий остается ресурсом, который города только начинают системно осваивать. Кровли занимают, по разным исследованиям, порядка 20–30 % городской поверхности, однако большая их часть по-прежнему остается неиспользуемой или используется значительно ниже своего экологического потенциала.
За последние годы зеленые крыши начали рассматривать как инфраструктуру охлаждения, управления дождевой водой, энергосбережения и городской жизни. Но едва мы начали всерьез смотреть на верхнюю поверхность города, возникает следующий вопрос: что происходит с его вертикальной поверхностью?
Только в Москве в 2025 году было введено почти 7,4 млн м² нового жилья. Даже для сравнительно компактной многоэтажной застройки такой объем означает несколько миллионов квадратных метров новых наружных стен. В масштабах страны, где ежегодный ввод жилья превышает сто миллионов квадратных метров, речь идет уже о десятках миллионов квадратных метров новой вертикальной поверхности. Мы постоянно производим этот искусственный ландшафт — но практически никогда не называем его ландшафтом.
Для строительной отрасли фасад прежде всего является оболочкой. Он должен сохранять тепло, отводить воду, выдерживать ветер и огонь, стареть предсказуемо и защищать внутреннюю среду. Но для города как живой системы у той же поверхности существует еще одно свойство: она может поддерживать жизнь или почти полностью ее исключать.
Почему это вообще важно? По причине того, что птицы, насекомые, рукокрылые и другие организмы не являются декоративным сопровождение зеленого города. Они участвуют в пищевых сетях, регулируют численность других организмов, распространяют семена, опыляют растения и поддерживают процессы, без которых городская экосистема постепенно упрощается. Их исчезновение означает не просто уменьшение числа видов, а сокращение функций и связей, которые город затем либо теряет, либо вынужден частично замещать дополнительным бесконечным «уходом», химией и инженерией.
Именно здесь появляется архитектурный парадокс. Расширяясь, город сокращает одни местообитания, но одновременно создает огромный новый класс искусственной поверхности. Некоторые виды давно научились использовать здания как часть своей среды, однако современное строительство в подавляющем большинстве случаев проектирует вновь создаваемую вертикальную территорию так, словно биологической программы у нее вообще не существует.
Поэтому фасад как среда обитания — это не разговор о скворечниках и не очередная разновидность вертикального озеленения. Это вопрос о том, может ли город использовать миллионы квадратных метров уже создаваемой архитектурной поверхности как часть собственной живой инфраструктуры — не жертвуя технической эффективностью здания, а расширяя само представление о том, что эта эффективность должна включать.
Искусственный рельеф: почему современные технологии не способствуют биологической активности
Городская архитектура стала для некоторых видов новым типом рельефа. Животные, прежде использовавшие скальные трещины, дупла, пещеры, уступы и другие защищенные пространства, начали находить сходные условия в зданиях. Стрижи осваивают полости под кровлями и в фасадах, летучие мыши — пространства внутри конструкций, а высотные здания и башни для некоторых хищных птиц воспроизводят отдельные свойства скального ландшафта. Архитектура не заменяет естественные местообитания, но создает новые структуры, которые живые организмы способны включать в собственную экологию.
В городской экологии эту логику описывает «urban cliff hypothesis». Ее исходная идея состоит в том, что построенная человеком среда воспроизводит некоторые физические свойства скальных местообитаний, а потому способна поддерживать часть видов, исторически связанных с такими условиями. Город в этой перспективе оказывается не только территорией утраты прежней природы, но и новым искусственным рельефом — системой стен, кровель, уступов и твердых поверхностей, которые отдельные организмы способны осваивать.
Фокус в том, что такой потенциал далеко не всегда возрастает вместе с техническим совершенствованием здания.
Старый дом не становится средой обитания просто благодаря возрасту. Но за десятилетия его поверхность приобретает то, чего почти нет у объекта в день сдачи: неоднородность. Материалы выветриваются, появляются углубления и зазоры, в защищенных местах накапливается органическое вещество, одни поверхности дольше сохраняют влагу, другие остаются сухими. К этому добавляется повторное использование уже найденных укрытий поколениями животных. Архитектура постепенно обрастает собственной экологической биографией.
Современная оболочка проектируется по другой логике. Стыки герметизируются, доступ под кровлю перекрывается, вода быстро отводится, поверхности делаются устойчивыми к загрязнению и биологическому обрастанию. При реконструкции аналогичный эффект дает наружное утепление: трещины и полости исчезают под новым слоем фасада. Все это решает реальные инженерные задачи, однако одновременно может удалить функцию здания, которая никогда не была отражена в его техническом паспорте.
Насколько незаметной бывает эта функция, показало исследование 2026 года перед наружным утеплением двух университетских зданий в Ренне. Стрижи гнездились в полостях фасадов, но обычный получасовой визуальный осмотр выявил лишь около трети активных гнезд. Съемка фасадов и последующий анализ траекторий птиц позволили обнаружить 78 действующих гнездовых мест. После этого в реконструируемые здания было решено интегрировать 212 новых гнездовых элементов.
Важен здесь даже не масштаб компенсации, а сам порядок событий. Здание уже было средой обитания, хотя эта функция отсутствовала в его архитектурной программе и стала видимой только в момент, когда реконструкция собиралась ее уничтожить.
Это не конфликт между энергоэффективностью и биоразнообразием. Утеплять здания необходимо, как необходимо защищать конструкцию от воды, огня и преждевременного разрушения. Проблема возникает тогда, когда техническая эффективность оболочки определяется настолько узко, что одна существующая функция может быть ликвидирована ради другой просто потому, что первая никогда не измерялась.
Старый город часто создавал такие условия случайно. Следующий вопрос гораздо сложнее: способна ли современная архитектура создавать их намеренно — не возвращаясь к протекающим кровлям и не жертвуя эффективностью здания?
Одна стена — несколько климатов: как фасад обретает экологическую функцию
Ответ на самом деле лежит на поверхности: фасад нужно рассматривать не как единую поверхность, а как набор участков с разными физическими условиями.
Несколько сантиметров глубины способны изменить воздействие ветра и осадков; ориентация определяет продолжительность нагрева; выступ создает тень и защищенное пространство; материал по-разному удерживает воду и тепло. Для человека эти различия могут быть почти незаметны. Для небольшого организма они способны означать границу между пригодным и непригодным местообитанием. Экологическая функция оболочки поэтому возникает не из отдельного «зеленого» элемента, а из сочетания геометрии, материала и микроклимата.
Одним из ранних архитектурных экспериментов с этой логикой стала School of Biodiversity в Булонь-Бийанкуре, построенная ChartierDalix в 2014 году. Ее бетонная стена проектировалась одновременно как ограждающая конструкция и как основание для развития растительности и размещения фауны. Неровный профиль, пористые участки, углубления и встроенные элементы создают разные условия для накопления субстрата, влаги и укрытия. При этом экологическая функция не навешена на законченный фасад отдельной системой: она включена в саму морфологию стены.
Особенно важен здесь результат во времени. В ходе наблюдений после строительства на здании было зафиксировано 345 видов растений и животных. Их состав менялся: сначала появлялись многочисленные пионерные виды, затем часть исчезала вследствие конкуренции, после чего сообщества постепенно стабилизировались и усложнялись. Таким образом проект создал не заранее заданную композицию природы, а диапазон условий, внутри которого начался собственный процесс заселения.
Эта логика сегодня становится значительно более точной. В победившем в 2026 году конкурсном проекте Rotterdam ROCKS! бюро MVRDV проектирует оболочку как систему разных экспозиций. Семь округлых объемов образуют террасы, глубокие навесы, открытые участки и защищенные «карманы»; различия солнца, тени, ветра и влажности картируются и используются для размещения различных типов почвы, растений, водных элементов и мест для животных.
В поверхности здания предусмотрены ниши и каналы для удержания воды, корней и укрытий, а горизонтальные навесы рассматриваются в том числе как места для птиц и летучих мышей.
Здесь важен не сам образ скалы. Гораздо интереснее то, что сложная форма получает измеримую экологическую программу. Архитектурная пластика перестает быть исключительно вопросом композиции и начинает распределять по оболочке разные режимы света, воды, температуры и защищенности.
Так фасад становится вертикальным ландшафтом в буквальном, а не метафорическом смысле: не потому, что его покрыли растениями, а потому, что одна поверхность начинает предоставлять несколько различных условий для жизни.
Биорецептивность как преимущество: когда обрастание перестает быть дефектом
Архитектура привыкла относиться к биологическому заселению поверхности прежде всего как к проблеме. Водоросли, мхи, лишайники и биопленки меняют внешний вид материала, удерживают влагу, а при определенных условиях способны ускорять его разрушение. Поэтому фасадные системы проектируют так, чтобы они меньше загрязнялись, быстрее высыхали, легче очищались и как можно дольше сохраняли состояние, близкое к первоначальному.
Однако полностью исключить биологическую колонизацию наружной поверхности невозможно. Вода остается в микронеровностях, ветер приносит пыль и органическое вещество, распространяются споры и семена. Поэтому профессиональный вопрос состоит не в том, как остановить этот процесс, а в том, где ему действительно необходимо сопротивляться, а где создавать условия, пригодные для природного обрастания.
Еще в 1995 году исследователь Оливье Гийитт ввел понятие «биорецептивности» — способности материала быть колонизированным одним или несколькими типами организмов.
Принципиально, что биорецептивность сама по себе не равна биоповреждению. На нее влияют вполне конкретные свойства материала: пористость, капиллярность, химический состав, шероховатость и способность поверхности удерживать влагу. Иными словами, вероятность заселения определяется не только климатом или случайностью: в определенных пределах сама материя здания делает его более или менее вероятным.
Отсюда возникает непривычная для строительной практики возможность: не просто препятствовать биологическому росту, а управлять степенью биорецептивности поверхности. Защищенные слои оболочки по-прежнему должны оставаться сухими, герметичными и устойчивыми к разрушению. Но внешний слой в определенных местах может быть рассчитан на другое поведение — например, дольше удерживать влагу и предоставлять условия для организмов, присутствие которых не нарушает работу конструкции.
Именно эту возможность исследует Bartlett UCL в проекте Computational Seeding of Bio-Receptive Materials. Здесь бетон перестает быть нейтральным основанием, поверх которого необходимо устанавливать отдельную систему озеленения. Состав материала и микрорельеф его поверхности проектируются с учетом того, как они удерживают воду и влияют на последующее развитие водорослей и мхов. В одном из экспериментов 18 панелей в течение 335 дней находились под открытым небом. Горизонтальные и диагональные углубления дольше сохраняли влагу и активнее заселялись, тогда как вертикально ориентированные участки быстрее высыхали.
На этом масштабе объектом проектирования становится уже не форма здания, о которой шла речь в предыдущей главе, а сама поверхность материала. Ее пористость, рельеф и взаимодействие с водой начинают определять вероятность последующего заселения.
Из лабораторного исследования эту логику в архитектурный язык переводит шотландский архитектор Barry Wark. В проекте Nàdarra сложная 3D-печатная поверхность из песка сознательно рассчитана на выветривание и постепенное изменение. Ее рельеф образует углубления, в которых могут задерживаться вода, частицы почвы и семена. Появление растительности рассматривается здесь не как отклонение от первоначального состояния объекта, а как один из возможных этапов его дальнейшего существования. Сами напечатанные элементы при этом рассчитаны на демонтаж и повторное использование материала.
В экспериментальном Tùr House, представленном в 2026 году, архитектор Барри Варк переносит эту логику уже непосредственно на оболочку здания. Фасад из крупноформатных 3D-печатных песчаных блоков получает выраженный рельеф, где со временем могут накапливаться органическое вещество, мхи и лишайники.
Будущий вид стены сознательно предполагается отличным от состояния в день завершения строительства: выветривание становится не только неизбежным физическим процессом, но и частью архитектурного замысла.
Это не означает, что плесень внутри стены, переувлажнение теплоизоляции или разрушение несущего материала перестают быть дефектами. Наоборот, ценность биорецептивного подхода именно в возможности провести более точную границу между повреждением строительной системы и допустимым либо намеренно созданным заселением ее внешней поверхности.
До недавнего времени архитектура в основном проектировала способность фасада сопротивляться биологической колонизации. Теперь появляется возможность проектировать и обратное свойство — определять, где поверхность должна оставаться максимально устойчивой к жизни, а где сама способность принять ее может стать частью задания.
Так вопрос о вертикальном ландшафте переходит еще на один уровень: после геометрии и микроклимата проектируемым параметром становится сама степень биологической восприимчивости материала.
«Дома для природы»: когда «среда обитания» входит в техзадание
Самый сложный переход начинается не тогда, когда архитектор впервые встраивает место для птицы в фасад. Он начинается тогда, когда такое решение перестает зависеть от конкретного архитектора.
Экспериментальный объект может позволить себе необычную стену, специальный субстрат или несколько тщательно рассчитанных укрытий. Но в масштабе города значение имеет другой вопрос: можно ли перевести биологическую функцию здания в обычную последовательность проектирования: обследование территории, техническое задание, требования к фасаду, рабочую документацию и последующую эксплуатацию.
В Великобритании этот переход уже заметен на уровне обычной planning practice. Национальное руководство рекомендует интегрировать в новую застройку гнездовые элементы — прежде всего так называемые swift bricks (от англ. swift — «стриж») — и в качестве общего ориентира называет как минимум одно место на жилую единицу в масштабе проекта. Отдельные муниципалитеты идут дальше: в Брайтоне такие элементы требуются для новых зданий высотой от пяти метров, а их количество и размещение могут фиксироваться непосредственно в условиях разрешения на строительство.
Более двадцати крупных британских застройщиков в рамках инициативы Homes for Nature взяли обязательство предусматривать как минимум один модуль для гнездования в каждом новом доме.
В Амстердаме та же логика получила другую форму. Городская система экологичного строительства и дизайна для создания здоровой, перспективной среды обитания для людей и животных «Natuurinclusief bouwen» переводит экологические решения в баллы: учитываются тип кровли и растительности, управление водными потоками, предотвращение столкновений птиц с остеклением, а также встроенные места для стрижей, воробьев, других птиц и летучих мышей. Для фасадных элементов расчет привязан к площади пригодной поверхности, а в конкурсной документации может устанавливаться минимальное количество баллов, которое проект обязан набрать.
Здесь меняется не столько архитектура, сколько статус экологического требования. Место для другого вида перестает быть дополнением, которое можно добавить после утверждения концепции. Оно начинает влиять на ориентацию, высоту размещения, освещение, конструкцию стены и режим эксплуатации — то есть попадает в ту же цепочку решений, в которой уже находятся теплотехника, пожарная безопасность или акустика.
Для российской практики этот вопрос особенно заметен на фоне масштаба обновления существующего фонда. В одной Москве в 2026 году запланирован капитальный ремонт более 600 фасадов жилых домов. Город описывает фасад одновременно как часть архитектурного облика и теплового контура здания и для разных типов стен применяет собственные технологии ремонта. Но те же работы могут затрагивать полости под кровлями и карнизами, которые уже используются городскими видами. Поэтому экологическое обследование перед реконструкцией — не дополнительная «зеленая» опция, а способ сначала выяснить, какие функции у существующего здания уже есть, прежде чем его улучшать.
В новом строительстве задача еще проще: здесь ничего не требуется компенсировать постфактум. Необходимые условия можно заложить одновременно с конструкцией фасада — исходя из видов, характерных для территории, и не нарушая требований к теплотехнике, влаге, пожарной безопасности и долговечности.
Именно в этот момент фасад как среда для жизни перестает быть архитектурным экспериментом. Он становится проектным параметром.
Так, это осенью Фонд защиты городских животных объявил о запуске проекта по разработке строительных нормативов и типовых решений для зданий со стеклянными и зеркальными фасадами, ограждений вдоль дорог и пр. Цель инициативы — создать системный механизм профилактики столкновений птиц с остеклением, ограждением и предотвратить повторение случаев массовой гибели.
Поводом для запуска проекта стали резонансные случаи гибели птиц у объектов с большой площадью остекления, в том числе у стеклянного забора школы в Теплом стане и ТРЦ «Иридиум» (Зеленоград). Сегодня эта проблема носит не единичный, а устойчивый характер и требует перехода от «пожарных» мер к обязательным стандартам, которые будут учитываться на этапе проектирования, строительства и эксплуатации зданий, сооружений.
Это тот случай, когда «разобраться с конкретным фасадом» недостаточно. Пока у города нет понятных правил для стеклянных и зеркальных поверхностей, мы будем снова и снова сталкиваться с одинаковыми трагедиями — на новых объектах и в разных районах. Наша задача — перевести тему из режима скандалов среди жителей города и точечных исправлений в инженерную и нормативную плоскость: так, чтобы безопасные для птиц решения стали стандартом проектирования и эксплуатации.
основатель и директор Фонда защиты городских животных
К слову, для разработки и последующей имплементации решений Фонд приглашает к участию архитектурные бюро Москвы. Такая совместная работа необходима, чтобы сформировать типовые варианты нанесений (включая УФ‑решения) для разных типов фасадов и остекления, ограждений; определить требования к масштабу, плотности и принципам размещения рисунка, чтобы решения работали в реальной городской среде; обеспечить применимость в проектировании новых объектов и при модернизации существующих зданий.
Стартуя в Москве, проект планируется масштабировать на другие регионы РФ — через тиражирование типовых решений и включение их в профильные регламенты и практику проектирования.
После сдачи: архитектура, которая умеет стареть
В обычной архитектурной логике здание можно проверить к моменту ввода в эксплуатацию. Можно установить, соответствует ли фасад расчетным характеристикам, выполнены ли конструктивные решения и работает ли предусмотренное оборудование. Со «средой обитания» возникает более неудобная ситуация: его наличие невозможно подтвердить по чертежу или фотографии готового объекта.
Можно встроить десятки гнездовых элементов, сформировать биорецептивную поверхность и подобрать растительность — а затем обнаружить, что часть решений почти не используется. Другие участки, напротив, могут быть освоены видами, которых проектировщики вообще не предусматривали. Поэтому экологическая функция здания проявляется только во времени и требует той формы проверки, которая в архитектуре пока применяется значительно реже: долгосрочной постэксплуатационной оценки.
Именно поэтому к School of Sciences and Biodiversity в Булонь-Бийанкуре имеет смысл вернуться спустя годы после ее открытия — уже не как к примеру необычного фасада, а как к редкому случаю длительного наблюдения за его работой. Мониторинг показал, что созданная архитекторами среда начала развиваться по собственной траектории: одни предусмотренные условия действительно использовались, другие требовали корректировки, а часть процессов возникла независимо от первоначального сценария.
Не менее показательным оказалось взаимодействие этой системы с повседневной жизнью школы. В отдельных местах почва уплотнялась, спонтанная растительность удалялась пользователями, а режим ухода приходилось пересматривать. Для территории потребовались дополнительные меры управления и экологический план эксплуатации. Проект, таким образом, не закончился вместе со строительством: первоначальное решение стало гипотезой, работоспособность которой пришлось проверять и уточнять уже после заселения здания.
Это меняет представление о завершенности архитектуры. Для большинства характеристик здания момент сдачи остается точкой проверки результата. Для среды обитания он скорее фиксирует исходные условия.
Только через несколько сезонов можно установить, сохраняется ли растительность, используются ли предусмотренные укрытия, какие виды появились самостоятельно и не разрушает ли эксплуатация процессы, ради которых эти решения вообще создавались.
Поэтому мониторинг здесь не должен быть факультативным научным сопровождением показательного объекта. Если биологическая функция действительно входит в техническое задание, вместе с ней должны появляться критерии результата и срок их проверки. Иначе количество ниш, площадь озеленения или число предусмотренных элементов снова превращаются в то, от чего изначально мы пытались уйти: измерение наличия объекта вместо измерения его работоспособности.
В этом отношении возраст здания способен означать не только износ, для живой оболочки время может быть периодом формирования — когда заселяются поверхности, возникают устойчивые связи и становится понятно, какие из проектных предположений действительно работают. Экологическая зрелость, в отличие от площади или коэффициента теплопередачи, принципиально отсутствует у здания в день его открытия
Мы научились рассчитывать, что фасад должен удерживать, отводить и исключать. Следующий шаг — научиться столь же точно определять, какие формы жизни он способен поддерживать, а затем проверять, произошло ли это в действительности. Потому что вертикальный ландшафт города становится средой обитания не на визуализации и не в момент сдачи здания. Он становится им только тогда, когда в нем действительно продолжается жизнь.