Библиотека архитектора и урбаниста. «Москва на стройке. Полный каталог архитектуры. 1917–1941» Александра Дуднева и Константина Гудкова
Выход этой книги двух московских историков в издательстве GARAGE — знаковое событие по нескольким причинам. Она содержит не только первый в своем роде каталог московских зданий и комплексов всех направлений архитектуры послереволюционного периода (каковым, как справедливо отмечают авторы, следовало бы обзавестись каждому городу), но и так называемую Пояснительную записку — критический обзор современной историографии и в целом положения вещей с осмыслением архитектуры 1917–1941 годов. В ней авторы анализируют подходы к сохранению не только памятников авангарда, но и памятников вообще, задавая справедливые вопросы, связанные с несовершенством этой системы в нашей стране. Вопросы не «экспертные», а те, которые задал бы человек вне системы, но достаточно погруженный в тему и любящий свой город, чтобы глубоко и нестандартно рассуждать о его будущем.
Александр Дуднев и Константин Гудков — историки, специализирующиеся на вопросах советской архитектуры и города 1920–1930-х, соавторы телеграм-канала «кооператив 1931» о послереволюционной архитектуре, дизайне, повседневности и современной жизни идей авангарда. В 2023-2025 годах они вели в Шанинке авторский курс «История социалистической архитектуры и пространства». Но одним из мощнейших импульсов для создания как курса, так и книги «Москва на стройке», несомненно, стало исследование дома, в котором живут оба историка, — дом Обрабстроя в Басманном тупике. Именно благодаря их методичной работе по вытаскиванию на свет ранее малоизвестных сведений об этом проекте архитектора Василия Кильдишева (тоже малоизвестного), краудфандинговой компании в сети и серии экскурсий, появилась целая книга о доме, вышедшая в серии «Незамеченный авангард», а капитальный ремонт здания восстановил многое из первоначально задуманного архитектором. И главное, что прозошло в процессе, — Дуднев и Гудков сформулировали для себя собственную оптику изучения и, соответственно рассказа об исторических объектах. Когда этот рассказ не ограничивается изложением архитектурных особенностей, а люди, которые пользовались объектом, предстают его полноценными соавторами; когда материальный объект становится носителем в том числе нематериальной памяти и коллективного опыта.
Отсюда и двухчастность нового издания. Каталог представляет более 6200 московских зданий и комплексов всех направлений архитектуры послереволюционного периода — авангарда, постконструктивизма и неоклассики. Под одной обложкой собраны все известные постройки — от всемирно известных образцов конструктивизма до впервые введенных в научный оборот. Объекты сгруппированы по архитектурным типологиям, сопровождаются указаниями на архивные и опубликованные первоисточники, имеют точные датировки и заказчиков строительства, а большинство — архитекторов. Система указателей — по именам архитекторов, инженеров и художников (1725 фамилий), названиям застройщиков (353 наименования) и проектных организаций (223) — и подробный атлас делают издание инструментом для исследований, а также удобным путеводителем.
В инструкции, которая прилагается к каталогу, приводится еще 11 способов его использования — помимого того, чтобы узнать название и имя авторов проекта дома, в котором вы живете или видите на прогулке:
- найти здания, построенные тем же архитектором или заказанные тем же застройщиком, что и ваш дом;
- придумать экскурсию и найти для нее материал;
- найти в приведенных в карточке источниках истории из повседневной жизни и рассказать о здании, опираясь не на события из учебника или государственные постановления;
- проанализировать развитие одной из функциональных
- типологий за весь послереволюционный период;
- описать постройки в определенном районе;
- исследовать работу малоизвестного архитектора или сделать исследование группы архитекторов (например, женщин);
- изучить деятельность одной из проектных организаций;
- рассмотреть работу определенного заказчика (например, одного из наркоматов);
- сделать мини-исследование для интересного поста;
- быстро подобрать список первоисточников для научной публикации;
- найти материалы для проведения государственной историко-культурной экспертизы с целью постановки памятника на охрану в качестве объекта культурного наследия.
А вот размышления о способах изучения и дискурсе вокруг послереволюционной (довоенной) архитектуры как раз легли в основу Пояснительной записки — первой части «Москвы на стройке». У нее есть говорящий подзаголовок — «Как строилась и будет строиться история архитектуры 1917–1941 гг.» — и пять глав, каждая из которых, за исключением Введения, начинается с истории, рассказанной одним зданием — будь то уже снесенная Таганская АТС или дома политкаторжан.
Говоря о достоянии прошлого, авторы затрагивают, наверное, самые животрепещущие темы настоящего: что такое стиль, где в нем национальное и наднациональное, какие есть оптики кроме стилистической и почему важно смещать фокус с самого здания на людей и их взаимодействие с пространством.
«Именно применение методологии пространственного поворота позволяет выйти за рамки стилистического анализа и исследовать архитектуру как инструмент социального преобразования, контроля и сопротивления. Такие работы кажутся нам перспективными на уровне архитектуры любого масштаба — от проекта промышленного района до ниши для домработницы», — говорят авторы.
Наконец, в очередной раз поднимается вопрос понятия ценности и критериев ценности, которые в своей текущей версии представляются отнюдь не совершенными.
Удивительным образом Констатину Гудкову и Александру Дудневу удалось сделать книгу в равной степени про историю архитектуры и историю общества; иследование, формально предназначенное для исследователей архитектуры и москвоведов, но при этом объясняющее современную проблематику отношения к нашей истории гораздо более широкому кругу читателей. А поскольку авторы, по их собственному признанию, проделали еще и большую работу в изучении советского градостроительства периода 1917–1941 гг., которая пока осталась за рамками данной книги, мы будем однозначно ждать продолжения.
Пока приводим отрывок из главы 2 Пояснительной записки под названием «Объект».
От валоризации до товаризации
С самого начала работа историка архитектуры авангарда была связана, а точнее, включала в себя работу по спасению наследия 1920–1930-х. Такова была деятельность Селима Хан-Магомедова, который в одиночку на протяжении десятилетий собирал и часто буквально спасал от уничтожения архивы архитекторов авангарда: он исследовал более 150 семейных собраний и впервые опубликовал бесчисленное количество материалов. Такова же была работа Наталии Броновицкой, автора тома о постройках 1910–1935 гг. в серии «Памятники архитектуры Москвы». Только за 1986 г. Броновицкая поставила на охрану 48 памятников советской архитектуры, а еще 50 сделала «кандидатами в памятники», что также обеспечивало им защиту. Исследователи, которые вряд ли назвали бы себя активистами, продолжали борьбу, не разделяя научную работу и градозащитную. По аналогии с вовлеченной антропологией, в которой исследователь участвует в борьбе и защите изучаемого сообщества, этот подход можно назвать «вовлеченной историей архитектуры». Наибольшую известность, вероятно, получило подробнейшее исследование под руководством Татьяны Царёвой и Елены Соловьёвой, которое легло в основу книги «Новые дома» с последующими попытками постановки на охрану московских рабочих поселков. Эта научная работа была осуществлена Институтом Генплана Москвы по заказу Комитета по архитектуре и градостроительству. А по ее итогам в ноябре 2012 г. комиссия по градостроительной деятельности мэрии приняла единогласное решение о сохранении семи конструктивистских поселков.
В протоколе заседания комиссии было особо указано на историко-архитектурную ценность поселков Дубровка, Русаковка, Абельмановская Застава, Нижняя Пресня, Усачевка, «Замоскворецкий рабочий» и на Погодинской улице и предписывалось «при проведении работ по реставрации / реконструкции / капитальному ремонту строений обеспечить сохранение исторического облика зданий, а также пространственно-планировочной структуры комплекса». Однако уже в декабре 2015 г. московскими властями был выдан ордер на снос поселка на Погодинской улице.
Новый ЖК, построенный на месте «разжалованного» памятника компанией «Донстрой», своей «элитной» архитектурой (бюро «Евгений Герасимов и партнеры») создал неожиданный фон для клуба «Каучук» Константина Мельникова, стоящего прямо напротив — как будто для напоминания, против чего именно боролись авангардисты. В последующие годы была снесена большая часть поселка Русаковка. Тем не менее благодаря наработанной научной базе и кооперации мэрии и гражданских активистов «Архнадзора» после старта программы «реновации» (сноса) советского модернистского жилья в 2017 г. из нее удалось исключить наследие конструктивизма. Эта договоренность тоже продержалась недолго — в 2025 г. московские власти стали включать участки с объектами из списка «реновации без сноса» в стартовые площадки для строительства.
В 2010-е казалось, что стратегия валоризации действительно продуктивна: она позволила не только поставить здания на государственную охрану, но и сделать конструктивизм популярной областью исследований для историков архитектуры. Соответственно множилось число книг и выставок, отдельные здания стали иконами стиля, узнаваемыми почти для любого образованного человека. В нескольких городах появились посвященные авангарду экскурсионные маршруты (особенно много — в Москве), другие (Екатеринбург, Иваново) включили местный конструктивизм в основу концепции идентичности. Конструктивистская стилистика стала регулярно использоваться на московских празднованиях Дня города, появлялась на Олимпиаде в Сочи и стала привычным элементом рекламы. В Москве открылся сначала один Центр авангарда (при Еврейском музее — в отремонтированном Бахметьевском гараже авторства Константина Мельникова), затем второй (на Шаболовке), начали постоянную работу несколько сообществ по изучению конструктивизма в регионах (в Екатеринбурге, Новосибирске), а в ноябре 2022 г. в Москве был презентован Центр изучения конструктивизма «Зотов» от банка ВТБ (в последующие годы название сократилось до Центра «Зотов»). Свои культурные проекты, связанные с архитектурой авангарда, осуществляет и Музей «Гараж», благодаря которому заработало общественное пространство в доме Наркомфина. В процессе реставрации находятся контора Сухаревского рынка для творческого сообщества «МИРА», кинотеатр «Ударник» для ГЭС-2, ожидается реставрация павильона «Шестигранник» также для «Гаража».
Тем не менее судьба Таганской АТС и еще десятков снесенных конструктивистских зданий заставляет нас сделать вывод, что популяризация конструктивизма не смогла конвертироваться в адекватные процессы сохранения архитектуры 1920–1930-х гг. как класса.
Можно предположить, что реставрации последних лет, охватившие несколько погибающих памятников первого ряда в Москве (дом Наркомфина, клуб завода «Серп и молот», типография «Огонёк», гараж на Новорязанской улице), и несколько случаев качественного капитального ремонта менее звездных ОКН (два корпуса рабочего поселка на улице Девятая Рота — Преображенском Валу в Москве и Кондратьевский жилмассив в Санкт-Петербурге) могут стать этапом на пути к сохранению наследия авангарда. Но пока никаких гарантий этого нет. Вместо разрушения по причине отсутствия ремонта сейчас главная угроза для послереволюционной архитектуры — снос совершенно сохранных и эксплуатирующихся зданий ради нового строительства. При активной поддержке высотного строительства и после того, как в 2025 г. московские чиновники без проведения экспертизы лишили охранного статуса 1356 выявленных памятников, пересматриваются даже те проекты сохранения, которые были очевидно выгодны застройщику — ради еще более выгодных, со сносом, как в случае со старейшей московской АТС на Большой Ордынке, для которой поначалу рассматривался проект с сохранением. Очевидно, что для спасения конструктивистской архитектуры нужны другие общественные, административные и экономические инструменты, а также новые аргументы специалистов. Ассоциированных с миллиардерами культурных институций явно недостаточно, чтобы сохранить все, и пока они не показали заинтересованности в изменении общей культурной ситуации, ограничиваясь инвестициями в свою частную собственность.
В апреле 1991 г. в еще советской Москве проходил международный круглый стол на тему «Проблемы изучения истории советской архитектуры», организованный ВНИИТАГ, Союзом архитекторов и МАРХИ, где Юрий Волчок заявил, что «появляются надежды на спасение наследия архитектуры советского времени». В тот момент кризисные изменения «общественно-политической ситуации в стране» сподвигли историков и теоретиков архитектуры на размышления о том, в чем «должно проявиться переосмысление» предмета их исследования. Историк архитектуры Андрей Иконников тогда запротестовал против этой идеи, в которой ему угадывалась очередная попытка переписать историю. Он назвал такой сценарий «министерством правды на общественных началах». Иконников указывал, что за пределами наработок Селима Хан-Магомедова по архитектуре 1920-х гг. «у нас по существу нет строго систематизированных знаний реальных фактов советской архитектуры». Иконников сформулировал свою позицию так: «задачей работы над историей архитектуры остается первичное накопление и систематизация фактов. И их осмысление, а не переосмысление». Переосмысление без опоры на фактическую базу — это и есть «министерство правды». Интересно, что можно было бы сказать по этому же поводу, если бы такой круглый стол оказался возможен в сегодняшней Москве. Евгения Конышева в 2025 г. отмечает, что история архитектуры последних десятилетий характеризуется «лавинообразным накоплением новой фактологической информации», при том что за расширением круга фактов далеко не всегда следует появление нового системного знания, несмотря на интерес к междисциплинарным подходам. Наш каталог — это, очевидно, лавина еще бóльших размеров.
Проблема, на наш взгляд, заключается не в избытке информации как таковой, а в недостатке методологического аппарата, способного превратить ее энергию в продуктивную работу.
Будет ли целью большой нарратив или анализ специального вопроса и взгляд через частную оптику — неважно; в любом случае научный вывод должен опираться на репрезентативный массив верифицированных данных. Через 20 лет, вспоминая в 2011 г. о той московской конференции, Волчок немного поправит свою мысль: «мы и сегодня еще не теряем надежду на спасение наследия архитектуры советского времени».
Было еще немало конференций и круглых столов, посвященных авангарду и сохранению наследия, проговаривалась необходимость его популяризации — в первую очередь нужно упомянуть о международной конференции «Heritage at Risk. Сохранение архитектуры XX века и Всемирное наследие» 2006 г., о которой мы поговорим в главе 3 «Адрес». Целью этой деятельности должно было стать сохранение наследия и памяти о его создателях-архитекторах, реставрация находящихся в упадке и нередко аварийном состоянии построек, а также осознание внутри страны международного признания лидирующего российского вклада в создание нового искусства и архитектуры ХХ века. Несмотря на ясную постановку задач и временами успешное их решение, однонаправленность такой работы привела к доминированию стереотипного дискурса — аргументации ценности и уникальности, производящейся из экспертной позиции, и бедности историографии, которая в случае публикаций, посвященных конкретным объектам, содержательно оказывается зачастую неотличимой от актов Государственной историко-культурной экспертизы (ГИКЭ). Основным способом сохранения архитектуры, доступным специалистам, является доказавшая свою эффективность постановка на государственную охрану в качестве ОКН. А новые исследовательские публикации подробно описывают два типа зданий: признанные памятники, которые представляются как недостаточно изученные, либо новые непризнанные постройки, которые следует ввести в научный оборот и таким образом защитить как наиболее ценное, когда невозможно сохранить все.
Так сконструировались направления для отбора объектов исследователями и «мышление памятниками»: либо архитектура, наиболее ценная для изучения и описания (памятники сейчас), либо здания, наиболее ценные для сохранения и признания (памятники в будущем).
Круглый стол уже памяти Юрия Волчка прошел в Москве в 2023 г. Через 30 с лишним лет после первой московской конференции искусствовед Ирина Чепкунова посвятила свое выступление работе исследователей по сохранению наследия авангарда. Она подвела итог последней значительной попытке решить вопрос сохранения на государственном уровне, когда в 2016–2017 гг. по заказу Министерства культуры Музей архитектуры разработал Концепцию сохранения объектов культурного наследия — памятников советского архитектурного авангарда на территории Российской Федерации. Целью проекта был отбор объектов 1918–1940 гг. для реставрации. Исследователи музея направили запросы в регионы, после чего из ОКН послереволюционного периода эксперты отбирали авангард. Приоритетный список включал памятники архитектуры, находящиеся под угрозой уничтожения. Дополнительный список содержал ценные объекты, не стоящие на охране. Несмотря на проделанную работу, проект «кончился ничем» на этапе составления списка. Одна из участниц проекта исследовательница Ирина Финская личным энтузиазмом добилась постановки на охрану рабочего поселка Белый Бычок (Чагода) в Вологодской области.
Эксперты воздерживаются от принципиальных выводов о причинах системности выявленных проблем — как минимум, публично. Это может быть связано с их положением в государственных структурах, где критика ведомственной практики требует особой осторожности. Пассивность профессионального сообщества проявляется в отсутствии собственной инициативы: список формируется не музеем как научно-исследовательской институцией, которая ставит целью изучение и сохранение архитектурного наследия, а по заданию Минкульта.
Официальный академический статус, институциональная осторожность и, кажется, даже «выученный» пессимизм ограничивают пространство для активных действий, оставляя инициативу преимущественно молодым исследователям. В результате работа по валоризации наследия авангарда зачастую оказывается не ориентированной на конкретные практические результаты.
Нельзя не заметить, что валоризаторская перспектива исследователей архитектуры формируется в 1990–2000 гг. — именно в то время, когда как будто все в материальном и нематериальном постсоциалистическом мире должно получить свою стоимость. Закономерно, что первые, еще советские монографии, посвященные постройкам авангарда, носят научно-популярный характер и фокусируются на узнаваемых памятниках: Мавзолей, дом Мельникова, здание Центросоюза, дом Наркомфина. Затем для популяризации авангарда вырабатывается и своя «маркетинговая» стратегия со своими «брендами», происходит крен в товаризацию наследия вообще и авангарда в частности. Неолиберальная идея о необходимости «экономической целесообразности» всего в государстве, включая сохранение наследия, тогда воспринималась некритично. Появляется все больше газетных статей, телесюжетов, в основе которых благие намерения популяризации и спасения подкрепляются отсылками к будущей экономической выгоде. Здесь процесс сворачивает на скользкую дорожку «гипервалоризации», и вот мы оказались в точке, где «Клином красным бей белых» — это принт для сувениров.
С самого начала безусловным лидером станет Москва, которая получила гигантскую фору в стартовавшей «гонке памятников» — как минимум благодаря тому, что в столице прописаны ведущие исследователи и институции. Памятникам, «вышедшим на рынок» быстрее других, суждено будет сформировать витринную выкладку первого ряда и канон стиля. Поиски наиболее ценных объектов сопровождались формированием соответствующей аксиологии — набора критериев значимости, который в целом не отличается от привычного стандарта для объектов XIX в., десятилетиями доминировавших в списках до этого момента.
Все, что построено знаменитым архитектором, вне зависимости от свойств архитектуры, теперь признается ценным («бренд» автора). Конкурентным преимуществом стали известность здания («признание на рынке») и своеобразие («уникальное торговое предложение»).
Важно отметить, что никакой явной и открытой аксиологической дискуссии, насколько мы поняли, не было, и за всеми общепринятыми сегодня критериями не стоит никакого перечня аргументов, почему именно эти критерии выбраны, как их объективно оценивать.
В такой закрытой системе запустились все негативные процессы монополизации рынка. Известный архитектор делается еще более известным, в его изучение имеет смысл инвестировать время исследователей, его работам становится вск легче получить признание. В то же время неизученные постройки неизвестного архитектора обречены в лучшем случае оставаться «нишевым товаром» для больших любителей, а в худшем — быть выбро-шенными на свалку истории. Получается, логика оценки объекта работает по принципу циклической ссылки — «незначимый» архитектор, это тот, у которого нет построек-памятников, а раз архитектор «незначимый», то и объект не получит статуса памятника. Типовые («тиражные») вещи не ценятся, хотя они принципиально важны для наследия авангарда. Изменить эту ситуацию невозможно, потому что никаких аргументов за критериями значимости нет, как и процедуры их обсуждения. Еще один экономический эффект — эффект масштаба — работает, создавая более выигрышную позицию для изучения и сохранения объектов в городе, который закрепил за собой статус известного поставщика памятников конструктивизма.
В ситуации, когда присвоение статуса памятника стало единственным способом противостояния коммерческому лобби, экспертам приходится изобретать ценность для все новых и новых объектов. «Мышление памятниками» усугубляется, и уже любой объект мысленно оценивается по воображаемой шкале соответствия критериям памятника (это шедевр, это не шедевр, это рядовая не ценная застройка).
Любопытно, что «простые люди» используют понятие «памятник архитектуры» широко и готовы его применить для любого исторического и архитектурно привлекательного здания, которое они лично считают ценным. Но статус эксперта ставит специалиста в привилегированное положение лица, облеченного властью решать, какое здание имеет ценность, а какое — нет. Наконец, статус памятника напрямую может быть конвертирован в деньги, когда речь заходит о реставрации объекта и необходимости инвестировать в него большие суммы. В случае дома Обрабстроя успешное прохождение оценки через процедуру Мосгорнаследия с присвоением статуса ОКН обеспечило выделение большей суммы на капремонт (например, на замену ветхого вертикального остекления в подъездах не на пластиковые стеклопакеты, а на две линейки новых деревянных окон с соблюдением исторического рисунка расстекловки) и, значит, увеличило стоимость здания.
Разумеется, категория памятника иерархична по своей природе. Во-первых, по отношению к «рядовой архитектуре». Во-вторых, внутри себя: федеральный уровень охраны — высший национальный, за ним следуют региональный и местный. Для глобальной «элиты» есть отдельный список — памятники ЮНЕСКО. Критерии отнесения к трем национальным категориям крайне размыты, разница между ними — в уровне ответственного органа власти. Вопреки распространенному заблуждению (символическая власть!), иерархия в системе «федеральный — региональный — местный» никак не влияет на требования к охране: памятник местного значения по закону должен охраняться ровно так же тщательно, как и федеральный. Однако по сложившейся традиции и в рамках работающей процедуры получается так, что статус ОКН федерального значения объектам архитектуры 1920–1930-х гг. присваивается крайне редко. Так, в Москве на 2977 федеральных памятников мы насчитали только 6 (0,2 %!) архитектурных объектов 1920–1930-х гг. (далее наименования согласно реестру Правительства Москвы): «Мавзолей Ленина Владимира Ильича», «Экспериментальный жилой дом, 1927–1929 гг., арх. Мельников К. С.» (с 2014 г.), «„Дом культуры железнодорожников“, 1925–1926 гг., арх. А. В. Щусев», «„Радио-башня“, 1922 г., инж. Шухов В. Г.», «Школа, в которой училась Космодемьянская Зоя Анатольевна в 1933–1941 гг.» (что не помешало практически полностью снести здание и заменить новоделом), «Северный вход ‹на ВСХВ/ВДНХ›, 1939 г.». Памятников регионального значения несколько больше.
Во всей России, согласно исследованию Музея архитектуры, всего 69 памятников конструктивизма федерального значения — ничтожное количество, слабо соответствующее тезису о «нашем главном вкладе в мировую архитектуру».
Легко заметить, что отбор в федеральный список обеспечивается отнюдь не архитектурными достоинствами: попасть в него они помогли только дому Мельникова (да и он оказался в списке совсем недавно — стараниями открытого в нем музея) и, возможно, отчасти — Шуховской башне (у которой, конечно, есть и огромная историческая и культурная ценность, помимо архитектурной). Мавзолей и школа Зои Космодемьянской получили статус в первую очередь за мемориальную ценность. На основании этого практического наблюдения можно предположить, что идеологическая или политическая составляющая, которая всегда играет решающую роль в процессе конструирования национального наследия, перевешивает искусствоведческую оценку архитектурной формы. Соответственно, если играть по навязанным правилам, защита конструктивизма с позиций искусства имеет немного шансов на успех. Здесь мы вскрываем внутреннее противоречие в работе искусствоведов как адвокатов авангарда: невозможно успешно защищать конкретный стиль, если стилистические и морфологические критерии не упакованы в политическую оболочку, — «вне политики» они не имеют определяющего значения и ценности для тех, кто принимает решения. Стратегия валоризации, как становится ясно, должна была включать в себя идеологический, политический по своей природе компонент, в то время как в постсоветской академии закрепилось мнение о необходимости «отделить искусство от политики».
В целом объекты культурного наследия можно рассматривать как узлы пересечения власти, денег, идеологии, рынка недвижимости и общественных конфликтов, их можно анализировать не как «вечные ценности», а как исторически изменчивые активы (финансовый и социальный капитал), за которые ведется борьба — это своеобразная «политэкономия памятников».
Есть ощущение, что многие историки архитектуры, нацеленные на публикацию новых сведений и популяризацию авангарда, в чем нет ничего плохого, не замечают других объяснений проблемы утраты культурного наследия, помимо отсутствия их качественного исследования и описания, например, экономических или политических. Так, Ирина Чепкунова в книге о комбинате газеты «Правда» пишет, что главным способом защиты конструктивистских зданий остается знание. Хотя именно история комбината «Правды» помогает скорректировать этот тезис. Ведь этот шедевр никогда не был незамеченным и неизученным, он еще в 1987 г. получил статус памятника регионального значения, что, как мы знаем, никак не спасло его от состояния заброшенной руины, в котором он пребывал после пожара без малого 20 лет, как пишут сами же авторы. И подобных примеров немало — чего стоит один только дом Наркомфина, который уж точно никак нельзя объявить недостаточно известным, но ведь и он избежал катастрофы буквально чудом. На самом деле это не чудо, а совокупность факторов, и важно назвать хотя бы самые главные: жесткие требования закона о культурном наследии, не позволившего его просто снести, наличие экономических условий и прогрессивно мыслящего инвестора, не побоявшегося работы с нешаблонным проектом, и конечно, внимание общества и множества экспертов, которое было неизменно приковано к памятнику. Нет никаких сомнений в том, что знание и публичность — необходимые факторы для сохранности, но отнюдь не достаточные, а значит, называть своими именами, изучать и понимать остальные факторы тоже нужно и критически важно.
И да, нам, конечно, нужно привлекать внимание к менее известным объектам, нужно больше работ, преодолевающих монополию памятников-икон.
Одним из первых, смелых и успешных примеров можно назвать издательскую серию «Незамеченный авангард», которая целенаправленно сделала своей миссией расширение списка внимательно изученных зданий. Автор идеи — Александра Селиванова, за 2016–2018 гг. вышло три выпуска. Они были посвящены трем малоизвестным до того зданиям — купальне-бане Рогожско-Симоновского района, Даниловскому Мосторгу и дому РЖСКТ «Обрабстрой» в Басманном тупике. В каждой из книг здания рассказывают увлекательные и насыщенные событиями истории, ничем не хуже, чем любой объект-суперхит.
Настоящими драгоценностями в книгах были рассказы простых жителей, раскрывавшие окно в подлинную жизнь, которая шла в этих пространствах послереволюционной архитектуры.
Большой успех серии говорит о том, что такие демократические повествования, с которыми легко себя проассоциировать, очень востребованы. Мы мечтаем, что серия все-таки будет продолжена.
Пока «Незамеченный авангард» на паузе, кажется, что на первом плане снова шедевры. В 2025 г. вышли две хорошо изданные толстые книги про большие памятники — гостиницу «Москва» и упомянутая ранее работа про комбинат газеты «Правда». В обеих мы видим классический постсоветский подход историков архитектуры с фокусом внимания, направленным на процесс проектирования. Важнейшую часть материала составляет проектная графика и документация конкурсов, повествование часто буквально следует источникам, приближаясь по формату к пересказу. Однако есть ощущение, что опыт «Незамеченного авангарда» не был бесполезным — в книге о «Правде» структура перекликается с форматом серии: блок об архитекторе, блок о проектировании, блок об интерьерах (в котором есть статья о 12-й Художественно-проектной мастерской, прямо как в книге про Даниловский универмаг) и в конце — блок про историю газеты и судьбу ее сотрудников. Это очень радует — хотелось бы, чтобы оптика со взглядом на человека стала стандартом!
Еще одним примечательным примером превращения из «незамеченного» объекта в хит можно назвать Центр «Зотов», расположившийся пусть и в памятнике архитектуры, но таком, который мало известен широкой публике. Хотя в этом случае, надо признать, выбор направления деятельности институции был почти случаен — первоначальная идея нового культурного наполнения Хлебозавода № 5 не была связана с конструктивизмом. Но то, что эта нестандартная идея была одобрена не только инвесторами и властями, но и принята широкой публикой, говорит о том, что расширение пространства и формата современной жизни памятников послереволюционной архитектуры от хитов в сторону более демократичной архитектуры давно назрело и может быть очень успешным.
Помимо борьбы за конкретные объекты, связанной с отстаиванием их ценности, в процессе споров формируется радикальное бинарное противопоставление «памятников» и «не имеющих ценности» зданий, где последние фактически обречены на снос (как Таганская АТС). В случае с домом Обрабстроя, который благодаря исследовательской работе стремительно перешел из категории «незамеченного авангарда» в категорию ОКН регионального значения, мы взломали эту систему, но не сломали ее.
Как только мы начинаем бороться за место в списке «закрытого клуба» памятников, проталкивая туда новые объекты, мы лишь выпускаем новый товар на рынок наследия. Мы либо признаем существующие иерархии, либо вводим новые критерии ценности — пересматриваем, но не подвергаем сомнению принципиальную памятникоцентричность имеющейся модели описания архитектуры и формирования городского пространства. Эта модель создана для экспертов, капитала и политиков, но не для простых людей, желание которых сохранить свой город — один из самых слабых аргументов. Можно ли вообразить, что, если мы предоставим всю максимально полную информацию, которая позволит оценить каждое из зданий 1917–1941 гг., система не выдержит и «упадет»? А может, существующее положение вещей принципиально изменится, если исследователи и общество смогут предложить другое обоснование причин, по которым мы должны сохранять здания, и поставят во главу угла сохранение человечного и узнаваемого городского пространства для жителей, которые его любят?