Алексей Новиков: «Градостроительство — это процесс непрерывного диалога с неопределенностью»
Алексей Новиков — географ-страновед по образованию, дата-аналитик и урбанист по профессии. В 2014 году вместе с Екатериной Летуновской он основал компанию Habidatum, занимающуюся анализом городских данных и разработкой инструментов, помогающих принимать на их основе обоснованные планировочные и бизнес-решения.
Главный инструмент его исследований — big data, те самые загадочные «большие данные»: сигналы мобильных телефонов, следы финансовых транзакций и другая обезличенная, но привязанная к месту и времени геопространственная информация. Эти данные позволяют взглянуть на город с неожиданной и часто поразительной стороны. Мы поговорили с Алексеем, что уже реально изменилось благодаря использованию big data — и что эта информация подсказывает про будущее.
А еще — что такое городское пространство и время.
Город как авантекст
На самом деле я занимаюсь традиционной урбанистикой и градостроительством. Здесь дело не столько в новом типе данных, сколько в иной постановке того, что есть город.
Настоящий город скрыт за словами и визуальными образами, он заключен в тексты путеводителей, нормативные документы и карты. Однако город невозможно ухватить ни мыслью, ни зрением, ни текстом, ни картой. Его нельзя разлядеть с одной точки зрения или почувствовать одним сердцем.
Город можно только пережить, принять в нем участие. Жизнь в городе — это соучастие, активное или молчаливое, публичное или анонимное. Это соприкосновение может принимать разные формы: аутичное пребывание в метро или лифте, взаимодействие и социализация в рабочих и общественных пространствах.
Дом, квартал, улица, парк — это не просто объекты недвижимости, а платформы для соучастия, места (без)действия. Проблема в том, что этого (без)действия не видно на карте или эскизе. Хорошему архитектору-урбанисту нужно специально вызывать этот образ и постоянно держать его в голове, чтобы не стать просто скульптором или инженером.
Картографический образ города, хотя и незаменим как инструмент, создает ложное впечатление завершенности города как материального объекта. Карта успокаивает, создавая иллюзию подконтрольности мира, а взгляд сверху может вызвать чувство мнимого авторства.
Красота чертежей генерального плана отвлекает внимание, оставляя в тени потоки социальных взаимодействий в городе, которые можно почувствовать, только находясь в них ежедневно.
Но дело не только в этом. Город — это не продукт, а процесс самонастройки. Намерения по его преобразованию возникают в ходе дела, а не в начале процесса планирования. Город ошибочно отождествляют с завершенным текстом, но на самом деле он — черновик. Завершенного города «для публикации» не существует, за исключением мастер-планов, которые требуют постоянных ревизий.
У города нет одного автора. Если и есть образ такого автора, то это скорее человек с манией корректора, который постоянно правит написанное, оглядываясь на новые обстоятельства и смыслы. «Творческая мощь случая», как говорил Анри Бергсон, здесь имеет большее значение, чем план или замысел.
Продолжая аналогию города с текстом, полезно рассмотреть основные состояния текста, как это делают в генетических исследованиях лингвистики. Сюда входят опубликованный текст, его рукописи, черновики, маргиналии, авторство, контекст создания, чтение и интерпретации.
Урбанист, дата-аналитик, сооснователь компании Habidatum
Уподобления города тексту обычно слишком прямолинейны и метафоричны. Город часто сравнивают с книгой, а взаимодействие с ним — с чтением и толкованием ее содержания. Но мне интересен не город как метафора антрополога, а текст и его состояния — как источник понятий для урбаниста.
Из всех состояний текста городу наиболее соответствует черновик, но не как нечто предшествующее финальному варианту, а как след процесса его создания — авантекст. Это особая материя, о которой с удовольствием спорят лингвисты и историки науки.
Кто бы мог подумать, что Кеплер выводил законы движения планет из представлений о Святой Троице, а Ньютон написал тома по алхимии и теологии? Эти случайные остатки их размышлений оставались бы скрытыми, если бы не вмешательство других людей, как в случае с Джоном Мейнардом Кейнсом, который выкупил сочинения Ньютона. Опубликованный текст — как внешняя оболочка, которая скрывает процесс размышлений и сомнений.
Город — это постоянный процесс редактирования и перекройки. Он никогда не завершен, и каждый момент его существования — это часть авантекста. В отличие от завершенного текста, авантекст сохраняет в себе множество возможностей развития.
Для урбанистов эта аналогия с авантекстом полезна как механизм размышления. Она позволяет отказаться от представления о городе как завершенном объекте. Вся наша практика строится на «продуктовом» подходе, но задача урбаниста — «лишение завершенного законченности» (Раймонд Дебре-Женетт).
Во-вторых, мы не планируем завершенность города и не должны ее добиваться. Планирование города — это пространственная организация резервной пустоты, диалог с будущим. Мы должны оставить пространство для его развертывания, понимая, что каждое поколение переписывает город.
В-третьих, у города много «авторов». Мы не одни пишем этот текст, и наши планы должны учитывать вмешательство других. В идеале градостроительство — это процесс непрерывного диалога с неопределенностью.
Таким образом, концепция авантекста позволяет анализировать город как процесс, а не как статичный объект. Урбанисты должны дополнять свой аналитический подход герменевтическим, чтобы градостроительство перестало наносить ущерб будущим поколениям.
Периферийная оптика
Примерно 10 лет назад мы с коллегами увидели, что появился совершенно новый источник данных, который раньше в урбанистике не использовали и который позволяет изучать город как цифровой авантекст. Это так называемые большие данные — побочный продукт телекоммуникационных сетей и других цифровых инфраструктур.
Это не просто ценнейший источник информации для урбаниста. Это следы жизнедеятельности города, его «цифровая походка», в известной степени сам город.
Ошибка — воспринимать эти данные как «уточнение» муниципальной статистики. Тут открывается совершенно иная оптика. Именно с их помощью мы поняли, насколько сильно изменилось поведение горожан за последние 30 лет.
Раньше люди в основном перемещались по маршруту «дом — работа — дом», заезжая по пути по бытовым делам. Весь город был машиной трудовой маятниковой миграции. А теперь — все гораздо сложнее и интереснее.
Эти данные дают не только точную геолокацию и маршруты передвижения людей в близком к реальному времени. Они позволяют увидеть город как пространственно-временной процесс, как становление.
В далеком 2013 году мы начинали с Москвы, с проекта «Археология периферии» под руководством Юрия Григоряна, и сделали удивительные открытия, которые определили всю нашу дальнейшую работу. Для Московского урбанфорума мы сделали интерактивную карту мобильности города и увидели, как передвигается Москва утром — начиная где-то с шести утра и заканчивая часом дня.
Это был абсолютный восторг и удивление, потому что в нашем представлении почти вся Москва утром выезжала на работу в центр, а вечером возвращалась домой в микрорайоны. Но данные показали, что количество людей, выезжающих утром на работу, составляет примерно 28 % от всех жителей Москвы.
Все остальные к центростремительному потоку не имеют отношения. В районах между Третьим кольцом и МКАДом, где живет порядка 10 миллионов человек, около 7 миллионов оставались на месте — и вообще никуда не ехали.
Мы не поверили результатам, связались с социологами, и они, проведя опросы, подтвердили эти наблюдения. Это был труднопостижимый факт. А как же пробки и вечно перегруженные линии метро? Неужели за них отвечают только 28 % маятниковых мигрантов? А если бы этот центростремительный поток увеличился, скажем, всего на 2 % — что бы произошло? Ведь Москва в те годы и так уже была на грани мощного транспортного коллапса.
Второе, что мы обнаружили: примерно четверть всех поездок в центр совершаются ради пересадки. То есть огромное количество людей едет в центр, просто чтобы пересесть на Кольцевой линии или внутри ее периметра и потом отправиться в другую периферийную часть Москвы.
Транспортники давно мечтали снять нагрузку с радиальных линий. Так родился проект Большой кольцевой линии и железной дороги вдоль нее. Но парадокс в том, что вместо этого она сгенерировала дополнительный поток между периферийными районами.
Раньше люди даже и подумать не могли о том, что могут поехать, скажем, с востока на юго-восток московской периферии — особенно пожилые. Это была долгая поездка со многими пересадками, а с появлением БКЛ и МЦК стала быстрой и комфортной. Все думали, что новая линия будет окупаться долго, пока люди привыкнут. Ничего подобного! Все сразу поняли, как это удобно, и начали больше ездить, возник совершенно новый дополнительный поток и новые пассажиры.
Сегодня Big data показывает — и это подтверждается в социологических исследованиях, — что примерно 33–35 % жителей крупных городов обладают достаточно большим финансовым бюджетом и запасом свободного времени. Это совершенно другая публика — та, которая работает гибридно, или та, которая может позволить себе трудиться неполную рабочую неделю, или которая предпочтет, например, дополнительный выходной в неделю 20-процентному увеличению зарплаты. И таких оказывается в крупных городах Европы ровно треть. Москва и Санкт-Петербург также близки к этой статистике.
Долгое время городские власти и планировщики эту публику не замечали, полагая, что люди живут по сценарию «дом — работа — дом». Но нет, и уже давно нет. Люди используют город совершенно в другом ритме, нежели 30 лет назад.
У этой когорты активность смещена на вечер. Утреннего пикового трафика для них нет. Они чаще перемещаются днем и поздно вечером. Они менее чувствительны ко времени, затрачиваемому в дороге. Если работа всего два дня в неделю, зачем селиться рядом с офисом? Можно позволить себе просторное жилье за 2–3 часа от города в хорошем ландшафте.
Мы это видим, например, в Большом Нью-Йорке: по расчетам Екатерины Летуновской, после карантина (ковида-19) люди стали переезжать в отдаленные районы агломерации — в Кэтскилл, на Лонг-Айленд, в места с красивым ландшафтом, тишиной и большими квартирами. То же происходит в Европе и в Москве: люди переселяются за ЦКАД, в более спокойные и красивые места. Это не массовое переселение, но заметный тренд — сотни тысяч человек.
Обычная статистика такого не покажет. Но благодаря большим данным можно иначе проектировать город: его потоки, дорожную сеть, размещение «третьих мест» — пространств между домом и работой, где проходит жизнь.
Для полноты картины
Последние три года основные заказчики — финансовые институты, которые инвестируют в городское пространство: страховые компании, которые страхуют недвижимость, банки, которые дают кредиты под залог недвижимости, девелоперы, просчитывающие крупные проекты. Это совершенно гигантский пласт, который соединяет финансы и экономику города с пространственным планированием и пространственным устройством.
Зачем страховым компаниям Big Data? Простой пример: существует страховка от поломок оборудования — например, в кафе сломался кондиционер, или в офисе вышел из строя лифт, или где-то стала протекать вода, возникло короткое замыкание. Страховые компании смотрят на то, какова вероятность возникновения такой поломки, прежде чем определить цену страховки.
У них есть четкая корреляция между количеством людей, находящихся в страхуемом объекте недвижимости, и вероятностью возникновения ущерба от поломок: чем больше людей, тем меньше вероятность возникновения большого ущерба, потому что эта поломка будет быстро замечена там, где есть постоянный поток людей.
Если же там никого нет, вода потекла, проводка закоротила, никто этого не заметил, то дальше начинается уже такой ущерб, от которого потом трудно избавиться. И вот для того, чтобы этот риск рассчитать, нужны данные по тому, какое количество людей находится в этом объекте, сколько их проходит там за день.
Мы занимались развитием продуктов в отношении собственников коммерческой недвижимости — в основном, чтобы они смогли получать некоторые наводки на будущие финансовые параметры, которые коррелируют с нефинансовыми характеристиками, типа размера потока и времени пребывания людей в здании. В частности, данные о мобильности и ее типах позволяют оценить стоимость недвижимости через 5–10 лет.
Применений огромное множество. Так, для Амстердама мы делали проект по изучению ритмов мобильности и того, как в пространстве-времени города люди ведут себя в период эпидемии. Работали над параметрами системы пространственно-временного зонирования, то есть фактически речь шла о режимах использования улиц во время пандемии в целях избежания полного карантина. И выяснили, что проще отрегулировать посещение тех или иных улиц в определенные часы так, чтобы была минимизирована вероятность длительного совместного пребывания людей в одном и том же пространстве.
Я уже не говорю о том, что все эти данные необходимы для того, чтобы просто правильно спроектировать транспортную сеть или продумать планировку новых районов. Раньше столь детальные данные собирались исключительно с помощью опросов — но это дорого очень, да и коэффициент покрытия у опросов низкий.
Вы можете позволить себе опрашивать в среднем 3000 человек — и то с относительно небольшой периодичностью. А благодаря большим данным вы покрываете почти всю популяцию, или ее весьма значительную часть, у вас появляется полная картина. И цена единицы этой информации намного меньше.
Жизнь в гибридном мире
Я бы выделил три большие тенденции: гибридная работа, event-экономика и отток населения из города в далекие пригороды, в красивое природное окружение. Они все взаимосвязаны.
Про гибридную работу мы уже говорили. У многих нет привязки к офисам, и это сильно меняет то, как используются города. Например, вместо привычных квартир и отелей вошел в обиход новый тип жилья — нечто среднее между отелем и домом, что-то вроде апарт-отелей на срок от квартала до года.
Недавно мы завершили проект для островов Санафир и Тиран в Красном море — это два совершенно пустых острова напротив Шарм-эль-Шейха, которые Саудовская Аравия выкупила у Египта, чтобы застроить и сделать на одном из них глобальный курорт, привязанный как раз к гибридной работе. Чтобы люди туда приезжали, жили там по три месяца или полгода — зиму, например, если они из северных стран.
На глазах набирает популярность event-экономика: теперь все чаще главным инструментом привлечения капитала в город ради его регенерации становятся не налоговые льготы, не попытки заманить промышленные предприятия в город, а именно программа событий в городе. Если городские власти сумели организовать фестиваль, спортивный чемпионат или же заметную, к примеру, антикварную выставку пару раз в год — то на одном этом город может расцвести.
Был такой проект — Elsewhere — «Где-то еще», который мы делали под руководством Льва Мановича. Идея Льва состояла в том, чтобы показать, насколько иерархия городов по размеру может быть не важна в условиях event-экономики. Малые города все чаще привлекают крупные и значимые события и становятся заметнее благодаря этому на международной карте. Таким образом возникают инверсии в системах расселения стран.
Big Data дают возможность увидеть, что какие-то совсем неизвестные поселения вдруг, неожиданно, показывают невероятную активность.
Rolling Stones последние свои концерты устраивали не столько в столицах и крупных городах, сколько в небольших населенных пунктах, известных своими залами и традициями рок-музыки. По расчетам проекта Elsewhere, за последние 10 лет количество событий, особенно в малых городах, увеличилось на порядок. Власти поняли, что это инструмент городской регенерации и развития.
Habidatum с Mastercard делали исследование по городам Европы. Нужно было понять, как коррелируют транзакции по кредитным карточкам с разными событиями в городах. Мы анализировали потоки людей, сгенерированные событиями, и соединяли эти данные с объемами и типами транзакций. В частности, изучали St. Patrick’s Day — праздник Святого Патрика — в Дублине. Выяснилось, что он генерирует больше расходов из городской казны, чем приносит доходов в нее. Расходы на поддержание порядка и уборку мусора оказались выше доходов от дополнительных продаж.
Гораздо продуктивнее создавать череду событий, которая заставляет приезжих в городе задерживаться, причем иногда надолго, на несколько месяцев. И это связано как раз с гибридной экономикой.
И третья тенденция, тоже со всем этим связанная: растущее желание уехать в среду, находящуюся на стыке урбанизации с каким-то очень красивым пейзажем. Мы видим в Подмосковье, например, сдвиг населения в западном, юго-западном направлении, где сохранились качественные природные и исторические ландшафты.
В этом отношении интересны такие города, как Звенигород — «подмосковная Швейцария», туда идет поток москвичей. Это видно и по ценам на жилье, и по миграции, видно по спросу на новое качество квартир: это не жилье для мигрантов, которые приехали и живут под Москвой, потому что не могут себе позволить столицу. Это другой тип: Москва туда выезжает. Понятно, что не весь город, но многие. И это общемировой тренд: мы видим такой процесс в Европе, США и даже в странах Ближнего Востока и Азии.
Границы власти
Города далеко вышли за пределы своей административной границы. Все привыкли говорить об агломерации, но есть еще понятие «сетевой город» — в Европе это уже самый главный тренд. Вы не живете во Франкфурте, или в Мюнхене, или в Берлине. Вы живете в том месте, которое выводит вас на каждый из этих городов, но в пределах двухчасовой поездки — либо на общественном транспорте, либо на автомобиле. Таким образом вы можете пользоваться инфраструктурой нескольких городов, а не одного близлежащего, как раньше. Это совсем другая система расселения.
К сожалению, в России говорят об агломерациях как о чем-то очень устоявшемся, как об управленческой единице. При этом агломерация не может быть управленческой единицей, потому что у любой агломерации есть сотни не совпадающих друг с другом границ и контуров.
Одно дело — транспортная доступность, другое дело — границы социальных сервисов.
То есть у каждой функции в центральном городе есть свой хинтерланд (прилегающая зона тяготения/влияния). Агломерация в отличие от области — это всегда очень живое и многослойное образование.
Наверно, самый большой вызов для городского планирования сегодня — это межмуниципальная кооперация. Это сложно. Но чем больше этих договоров, компромиссов и конфликтов, тем лучше. Для урбанистики «конфликт» вообще главный двигатель, потому что как только возникает какое-то противоречие, вы сразу видите проблему и можете на нее отреагировать.
Поиск вариантов согласия в пространстве и времени города – главная задача городской администрации. Здесь нужны не только особые инструменты, но настрой на договор, а не на силовое или административное решение.
И вот это первый и главный вызов, который виден повсюду: как сочетать управление живой урбанистической территорией, которая называется городской агломерацией, с постоянно меняющимися социально-экономическим и территориальным контекстом, интересами и ценностями.
Сковывание городской агломерации в административных границах — рецидив советской плановой экономики. Еще большим выпадом против свободного развития системы расселения является аннексация (annexation) территорий соседних областей и «выпиливание» из них кусков наподобие Новой Москвы.
«Система готовности»
В будущем нам нужно создание общей городской теории. Потому что без нее не работает городская наука — то, что по-английски называется urban science. Сейчас она не востребована и существует лишь в академической среде.
Второй важный момент — это перевод всей темы управления городом из области схоластики генеральных планов (карты, стратегии, программы социально-экономического развития) в логистику процесса согласования интересов.
Я большой сторонник теории и практики адвокативного планирования, в рамках которого профессиональные планировщики выступают в качестве адвокатов гражданских и экономических интересов перед городской администрацией.
Этот термин ввел замечательный архитектор и планировщик Пол Дэвидофф в начале 1960-х годов. Он говорил, что генеральные планы американских городов ущербны, потому что не включают интересы огромного количества этнических и социальных меньшинств. Для него это прежде всего было афро-американское меньшинство.
Во времена Пола Давидоффа афро-американцы, районы их проживания, их интересы в мастер-планах американских городов просто отсутствовали. Давидофф предлагал, чтобы у каждого меньшинства был свой адвокат — профессиональный планировщик, который представлял бы его интересы. И сам процесс планирования должен был быть, по его мнению, похож на состязание сторон в суде.
Мне кажется, это особенно важно сейчас, потому что предсказуемость в городском развитии резко упала. Вероятности, а не определенности правят бал, но никто толком не понимает, как с ними работать.
Социолог Зигмунт Бауман так сформулировал задачу городского управления: «Нам не нужно планирование, нам нужна система готовности». Мы должны создавать инфраструктуру готовности, быть готовы к разным ситуациям.
Это может выглядеть как капитуляция перед хаосом — но нет. Это скорее сдвиг фокуса: не «мы все знаем», а «мы готовы к разному». И здесь важен посредник — планировщик-адвокат, который представляет не просто интересы сегодняшнего меньшинства, а интересы будущего большинства, тех, кто в городе еще не родился и в него не приехал.
В урбанистике важно оценивать риски, реагировать на них, а не выдавать позитивные сценарии, основанные на догадках. Например, мы не знаем, понадобятся ли парковки через 15 лет, но должны как минимум понимать, что эти места нужно будет переиспользовать.
Поэтому сейчас главное требование девелоперов — многофункциональность и трансформируемость. Чтобы офис мог стать жильем и, наоборот, склад — спортивным залом или музеем. Все понимают, что уровень непредсказуемости изменений радикально вырос.
Под «покрывалом» реконструкции
Внешний облик городов все чаще несет на себе отпечаток «временности». Этот феномен прекрасно осмыслен в книге “Temporary texture” издательства Birkhäuser. Кажется, что временные конструкции в городе — строительные леса, мостки, заборы, драпировки — долгое время были связаны с категорией архитектурного «стыда», стыда перед прохожими. Все эти временные конструкции — фиговый листочек, прикрывающий «срам» реконструкции, занавеска «банного» пространства, скрывающая голую плоть купальщиков, их интимные ритуалы физиологической надобности.
Но культурные коды часто переполюсовываются, и то, что казалось «срамом», — становится фасадом, а приватное пространство обнаруживается как общественное.
За примерами далеко ходить не нужно. В средневековой Франции общественной приемной короля оказывалась его спальня, а в XX веке перевернутый писсуар Марселя Дюшана становится предметом изобразительного искусства. Хулиганские граффити подворотен вдруг обнаруживают себя в качестве стрит-арта, а полуразрушенные и ржавые гаражи и амбары превращаются в популярные рестораны и лофты.
У современного жителя крупного города подозрение вызывает не застоявшийся процесс реконструкции зданий и планировки, а его отсутствие. Многие города, лишившись строительных лесов, могут вообще потерять свою архитектурную самобытность (Нью-Йорк, например).
«Окопы», скрипучие мостки, дымящиеся трубы, торчащие из асфальта, пластиковые ограждения, шум отбойного молотка, циркулярной пилы и лес металлических шестов, поддерживающих балконы из доски и панцирной сетки, — это то, без чего образ современного мегаполиса не существует.
Причем чем масштабней и массовей вся эта декорация, тем больше у нее прав на силуэт города, тем она интереснее. И наоборот: чем реже встречается в городе, тем ближе она становится к архитектурному «сраму», тем больше ее стыдятся.
Раздолбанный и изрисованный вусмерть Флорентин в Тель-Авиве — едва ли не самый привлекательный в нем район. Таков же южный Кройцберг в Берлине и восточный Бронкс в Нью-Йорке, сменивший meat-packing factory…
Общественная свобода — одна из причин «нового статуса» подворотни и «покрывал» реконструкции. Это та доза беспорядка и неряшливости, которая делает наше пространство обитаемым. Но тут есть свои правила.
Чем красивей «покрывало», чем изысканнее прикрыта реконструкция, тем больше кажется, что прикрывается «срам», и возникает чувство неловкости и стыда. Напротив, откровенная «обнаженка» часто кажется «нарядной», прямо как царскосельская статуя.
Пространство реконструкции в городском планировании нуждается в переосмыслении и переиспользовании. Конечно, на строящийся объект по соображениям безопасности вход для публики закрыт, но его вид и его окрестности вовсе не должны быть заложниками этого.
Напротив, они имеют все возможности стать новыми аттракторами для публики, и во многих городах они уже таковыми являются. Тут нужно лишь одно условие — наличие свободного небуржуазного общества.
Поэтому в Западном Берлине строительные леса прикрывают «срам», а в Восточном леса — часть силуэта города. В Нью-Йорке они почти искусство, а в Лондоне — физиологическая необходимость.
«Опасные» связи
Еще один важный момент — то, чего мы пока не знаем, но можем узнать с помощью семантического анализа социальных сетей. Люди эмоционально связаны с городскими местами — даже с теми, где они ни разу не были.
Вот пример, который я часто привожу, но он очень показателен. В одном канадском городе было три парка. Один — как аттракцион, там толпы. Второй — нормальный, средне загружен. Третий — пустой, заброшенный. Мэр решил третий застроить: создать общественные пространства, жилье, частично сохранить деревья. На следующий день — демонстрация со всего города: «Что вы делаете? Остановите проект!» Странно, если принять во внимание тот факт, что никто в этот третий парк не ходил. Почему же протест?
Социологи выяснили состав протестующих: 15 % — протестуют всегда, потому что, по их мнению, правительство всегда неправо. Еще 15% — против любого строительства в зеленой зоне. А 70 % — это люди, которые никогда в парке не были. Но как только узнали, что парк снесут, в них вдруг проснулось намерение его посетить.
Они подумали: «А как же так, нас туда больше не пустят? Мы же можем захотеть!» Более того, львиная доля протестующих вообще узнала о существовании третьего парка из новостей о новом проекте.
Вот эта валентность — потенциал места — неиспользуемая, но эмоционально заряженная, — управляет потоками людей, их настроениями, даже покупками жилья. Мы об этом почти ничего не знаем. В Берлине спрашиваешь друзей, были ли они в музее Пергамон. Многие говорят: «Нет, но собираемся». Поздно: теперь музей закрыли до 2037 года — и они в расстройстве.
Все это надо учитывать и закладывать в проекты и мастер-планы. Жизнь непредсказуема, планировать с ощущением полного контроля будущего совершенно невозможно.
Мастер-план — это не способ представить будущее или, что еще хуже, «научить его». Это площадка для договоров.