Семейноцентричный город: возможен ли он сегодня?
Сегодня мы наблюдаем ярко выраженный государственный запрос на изменение демографической ситуации в стране. Распространяется он в том числе на стратегии пространственного развития, когда от «человекоцентричной» модели города, удобного для каждого горожанина, требуется перейти к «семейноцентричной» модели. Что же такое семейноцентричный город? Когда был его расцвет, почему закончился и сегодня мы оказались от него так далеки? И есть ли шанс обратить процесс вспять и вывести институт семьи из кризиса? Исследуя одновременно социально-философские теории и образцы поп-культуры — такие, как кинематограф и реклама, — ответы на эти вопросы пытается найти Александр Шарыгин.
Предпосылки к развитию темы
В конце минувшего года на площадке МВШСЭН «Шанинка» состоялась экспертная дискуссия на тему «Что такое семейноцентричный город?». Популярность этого словосочетания набирает обороты. Еще летом Агентство стратегических инициатив анонсировало разработку стандарта семейноцентричного города, а на прошедшем недавно урбанистическом форуме «Казаныш» тема стала одной из заметных в повестке.
«В последнее время в профессиональной лексике появилось понятие «семейноцентричного города» — города, в котором люди ощущают себя достаточно комфортно, спокойно и стабильно, чтобы образовать семью и жить в нем несколькими поколениями. Так как демографический вызов в нашей стране является одним из ключевых, задача проектирования семейноцентричных городов становится приоритетной».
Руководитель аналитического отдела Агентства стратегического развития «ЦЕНТР»
Обсуждая концепцию семейноцентричного города, архитекторы и урбанисты ищут градостроительные средства поддержания семейного образа жизни в городах, а также стимулирования совместного времяпрепровождения людей разных поколений.
Вместе с тем острая социальная значимость темы семейных отношений, ее краеугольность в вопросе сохранения традиционных российских духовно-нравственных ценностей, о котором говорится на высшем государственном уровне, порождает необходимость посмотреть на более широкий контекст современного положения института семьи в нашей стране.
Возможен ли вообще семейноцентричный город сегодня?
«Это же урбанизация какая-то!»
В текущем году мы отмечаем пятидесятилетие со дня выхода кинофильма «Ирония судьбы, или С легким паром!». Фильм очень урбанистический, про город и человека в нем. И в контексте нашего разговора хочется задаться вопросом: а семейноцентричен ли город полувековой давности, показанный нам в этом кинофильме (который мы столько лет любим и смотрим)?
По мнению современных психологов, которые за последние годы выпустили множество обзоров на этот фильм, оба главных героя «Иронии судьбы» — не прошедшие сепарацию инфантильные мужчина и женщина за тридцать, живущие на одной жилплощади с мамой. Оба персонажа не в состоянии построить здоровые семейные отношения и, несмотря на идеалистический финал кинокартины, их отношения обречены на провал (что и показано нам в снятом спустя десятилетия продолжении сюжета). Но и в самом фильме явно дают понять, что у главных героев есть собственное понимание того, что с семейной жизнью у них явно не в порядке.
То же покажет обзорный взгляд на советский кинематограф второй половины 1970-х: тема кризиса института семьи была одной из центральных проблем в тогдашнем обществе. Возьмем для примера несколько знаковых кинолент того времени: «Служебный роман» (1977), «Осенний марафон» (1979) и «Москва слезам не верит» (1979).
В «Служебном романе» — фильме того же Эльдара Рязанова, вышедшем следом за «Иронией судьбы» (1975), — нам показывают историю отношений разведенного сорокалетнего мужчины с двумя детьми и не бывавшей замужем 36-летней женщины, поставившей во главу угла построение карьеры. Второстепенные персонажи фильма тоже не являют собой образцовых семейных партнеров: секретарша главной героини, роль которой играет Лия Ахеджакова, перманентно разводится с мужем, заместитель Самохвалов в исполнении Олега Басилашвили имеет формально благополучную семью, но построенную опять-таки из карьерных соображений, а донимающая его любовными письмами Ольга (Светлана Немоляева) совершенно очевидно несчастлива в браке.
В фильме «Осенний марафон» Георгия Данелии действие разворачивается вокруг любовного треугольника, во главе которого находится персонаж опять-таки Олега Басилашвили, который мечется между усталой женой и молодой надоедливой любовницей. Дочь главного героя выходит замуж и уезжает покорять север, что обессмысливает дальнейшее существование его семьи.
Отмеченный премией «Оскар» кинофильм «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова дает еще больше материала для осмысления советского семейного кризиса 1970-х. Из трех главных героинь фильма лишь одна Тося (Раиса Рязанова) имеет образцовую счастливую семью с двумя детьми. Персонажи Веры Алентовой и Ирины Муравьевой являют собой разные грани неудавшейся личной жизни: первая становится матерью-одиночкой, но делает впечатляющую карьеру, вторая, стремясь получить легкий выигрыш в «большой лотерее», выходит замуж за звезду советского хоккея, в браке с ней ставшего алкоголиком.
Здесь же, в «Москва слезам не верит», дана версия ответа на вопрос о причинах такого кризиса. Героиня Веры Алентовой, дослужившись до статуса депутата Моссовета, приходит по своим депутатским делам в клуб танцев, где встречается с его директором (Лия Ахеджакова). Директор клуба, рассказывая о проблемах своего учреждения, признается в том, что по сути танцевальный кружок превратился в клуб знакомств для одиноких людей всех возрастов. Говоря о массовом одиночестве горожан, директриса с возмущением восклицает: «Это же урбанизация какая-то!».
Действительно, процесс урбанизации в СССР в то время шел интенсивными темпами, и к концу 1970-х – началу 1980-х соотношение городского и сельского население в стране приблизилось к современным значениям. Порядка 75 % населения РСФСР стало жить в городах, первая волна урбанизации вовлекла подавляющее большинство граждан страны. Конфликт между городским образом жизни и сельской ментальностью стал проявляться в полной мере, что в значительной степени отразилось и на институте семьи, о чем наиболее красочно был снят фильм Никиты Михалкова «Родня» (1981).
«Все это наводит на мысль, что советский индустриальный город пятидесятилетней давности точно уже не был семейноцентричным. Можно сказать, что причина кризиса института семьи, проявившегося в СССР в 1970-е годы, кроется в самой урбанизации. Это действительно так — но не совсем. С моей точки зрения, есть более конкретная причина, точнее, социальный механизм, который к этому моменту дал сбой — в том числе вследствие процессов урбанизации».
При чем тут учение Марксизма-Ленинизма
Поскольку все мы в прошлом марксисты-ленинцы, то в качестве теоретической базы для выявления проблематики кризиса семейных отношений в СССР можем опереться на понятийный аппарат марксистско-ленинской философии. Анализируя семью в том числе как форму домохозяйства, мы не можем абстрагироваться от экономических оснований, а значит, марксистские термины вполне могут быть приняты нами для описания тех процессов, которые стали причиной кризисных явлений.
Как известно, в основе марксистско-ленинского учения лежит тезис о примате производственных отношений над социальными. В работе «К критике политической экономии» (1859) Карл Маркс писал: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие (это крайне важно – прим. автора) отношения — производственные отношения… Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка… Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание».
«Под «производственными отношениями» Карл Маркс и Фридрих Энгельс подразумевали всю совокупность социальных отношений, в которые люди должны вступать, чтобы выжить, производить и воспроизводить средства к существованию. Институт семьи, в свою очередь, понимался марксистами как социальная или социокультурная надстройка, оформляющая реальные производственные отношения, необходимость участия в которых обуславливала неизбежность вступления в брак».
Проще говоря, исходя из марксистской концепции, в основе создания семьи лежат производственные отношения.
Помимо ссылки на марксистские понятия, дополняя экономическую онтологию, можно вспомнить термин «воспроизводственный контур», предложенный отечественным экономистом Олегом Григорьевым в книге «Эпоха роста». Воспроизводственный контур — это замкнутая экономическая система, сбалансированная по производству и потреблению. Иными словами, все, что в этой системе производится, в ней же и потребляется. Идеальный воспроизводственный контур полностью замкнут и самодостаточен.
По сути семья как институт общественного воспроизводства может быть понята как минимальная форма воспроизводственного контура. Введение этого понятия дает нам возможность рассмотреть историческую эволюцию семейного института как воспроизводственного контура по степени его полноценности и замкнутости.
Ретроспектива эволюции: от индустриализации к постиндустриализации
Взяв за основу упрощенную, из школьного учебника по обществознанию, линейку исторических типов общества (аграрное, индустриальное, постиндустриальное), мы можем проследить эволюцию семьи.
Начнем с аграрного общества. Именно в нем семья в наибольшей степени соответствует понятию воспроизводственного контура. Крестьянское домохозяйство представляет собой замкнутый цикл производства и потребления: производит то, что потребляет. Члены семьи вместе работают, вместе потребляют произведенное и воспроизводят себя естественным образом.
Посмотрев на представленную ниже иллюстрацию, мы отчетливо увидим как раз воспроизводственный контур. Образы мужчины и женщины на представленной картине даны очень выразительно. Мужчина — глава семьи, возвышается над композицией, но слегка отстранен и погружен в размышления о работе. Женщина — основа семьи, в центре картины; рядом дети — подрастающие помощники по хозяйству.
Если вернуться к кинофильму «Москва слезам не верит» и вспомнить единственную счастливую его героиню по имени Тося, то можно сказать, что секрет ее успеха в том, что она единственная из трех подруг сохраняет семейные паттерны аграрного общества: работает с мужем, помогает его родителями на огороде, поддерживает патриархальный уклад в семье при воспитании детей.
Переход к индустриальному обществу не означал одномоментного разрыва семьи как воспроизводственного контура. Предельно огрубляя, можно сказать, что индустриальный период делится на два этапа, граница между которыми пришлась как раз примерно в 1970-е годы, когда уже в некоторой степени зародилось постиндустриальное общество.
Представленная ниже иллюстрация в виде американского рекламного плаката 1950-х годов очень наглядно показывает, что такое индустриальный семейноцентричный город. На заднем плане мы видим деловой центр, откуда явно только что приехал с работы глава семейства. На лужайке дома, в пригороде, его встречают домочадцы: красавица жена, дочь, сын и домашний питомец.
Оформившаяся в индустриальном обществе «нуклеарная», состоящая из супружеской пары с детьми, семья сохраняет ключевой элемент воспроизводственного контура: работающий муж обеспечивает существование жены и детей. Вместе с тем, его работа, а значит, источник достатка, уже отделена от домашнего хозяйства, заботу о котором берет на себя супруга.
«В этой модели неработающая женщина вынуждена вступить в брак — равно как и мужчина создает семью не только из необходимости иметь каждый день свежевыглаженную рубашку. Происходит более четкое разделение сфер ответственности между супругами: «производство» — за мужем, «потребление» — за женой. Но тем не менее семья как способ воспроизводства и форма именно производственных отношений по Марксу сохраняется».
Говоря об образе американской мечты, представленной на плакате, нужно отметить и тот факт, что американская рекламная индустрия того времени осознанно культивировала образ «папа, мама, дочка, сын» как основной тип потребителя. Неважно, что при этом рекламировалось — газировка, одежда или чистящее средство, — в любом случае образ «папа, мама, дочка, сын» становился типовым носителем и транслятором модели потребления и американского образа жизни.
К слову сказать, советская реклама, в первую очередь социальная, полностью игнорировала этот образ. В советских плакатах присутствовали либо отдельно дети (с вариацией лозунгов от «Дети наше будущее» до «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство»), либо отдельно женщины (в серии плакатов, посвященных равноправию женщин). Но ни в коем случае не семья как целостность, особенно в формате «папа, мама, дочка, сын». Возможно, этот феномен объясняется инерцией антисемейной пропаганды 1920-х годов, когда семья подавалась как мещанский институт, атрибут буржуазного общества, где имеется превалирование частных интересов над общественными.
«Тем не менее, факт есть факт: в отличие от американской рекламной индустрии, советская официальная пропаганда никак не популяризировала образ семьи как социально одобряемой и единственно правильной формы жизни».
Возвращаясь к примерам из советского кинематографа, мы можем отметить, что только семья Горбунковых из комедии «Бриллиантовая рука», снятой в 1967 году, являет нам американский образец счастливого семейства в составе «папа, мама, дочка, сын», причем в классическом варианте: работающий старшим экономистом «Гипрорыбы» Семен Семенович содержит жену-домохозяйку и двоих детей.
Однако уже в 1970-е годы этот образ исчезает из советских кинолент. В «Иронии судьбы» и последующих фильмах, как показано выше, мы уже отчетливо видим кризис семейной модели. Что же произошло к 1970-м?
Экономическая онтология дает нам очень простой ответ: семья перестала быть воспроизводственным контуром. И Женя Лукашин, и Надя Шевелева работают. Он врач-хирург, она – учитель русского языка и литературы. Индустриальный город дал возможность этим двум персонажам быть независимыми друг от друга. У каждого есть свой источник дохода, достаточный для самостоятельного проживания. Да, жилплощадь приходится делить с родителями. Но и этот факт, на самом деле, не очень характерен для того времени и скорее является художественным приемом режиссера, поскольку для горожан в первом поколении, которых тогда было едва ли не большинство, более характерен пример Екатерины Тихомировой (героини Веры Алентовой из фильма «Москва слезам не верит»), родители которой остались в деревне, а собственную квартиру в городе она зарабатывает сама.
«Тенденция эмансипации женщин, резким толчком которой стала Вторая мировая война, вынудившая женщин работать в промышленном производстве часто на мужских должностях, а также повышение стоимости жизни в целом, резко затруднившее возможность содержания семьи за счет заработков одного из супругов, дало трещину в традиционной семейной модели».
Оригинальный постер фильма «Ирония судьбы» композиционно напоминает стандартную картинку из сети, иллюстрирующую коллизию непонимания между мужчиной и женщиной. Индустриальный город дал возможность женщине отделиться от мужчины и породил между ними «полосу отчужденности», которая с переходом к постиндустриальному обществу проявилась с еще большей силой.
В наше время образ одиноких мужчин и женщин «за 30» породил известную волну мемов про «сильных и независимых», каждый из которых существует сам по себе. Несмотря на утрированность этих образов, очевидно одно: задача выживания сегодня не требует создания семьи. Рынок дает возможность и зарабатывать, и потреблять в одиночку. Воспроизводственный контур оказался разорван.
Капитализм хочет, чтобы мы были одиноки
Говоря об «Иронии судьбы», можно вспомнить и заокеанскую новогоднюю комедию «Один дома» (1990). Само ее название в некотором смысле являет собой оксюморон: один дома – это что-то, чего быть не должно. Дома должны быть все.
Между тем фильм демонстрирует нам образцовую потребительскую модель американского семейного домохозяйства среднего класса конца ХХ века: огромный дом в пригороде, напичканный всевозможной техникой, которую использует главный герой в борьбе с грабителями. Счастливый финал картины – возвращение домочадцев, воссоединение семьи и полный дом.
Однако с начала 2010-х годов как в зарубежной, так и в отечественной прессе стала фиксироваться тенденция – возвышение одинокого человека как эталонного потребителя. «Сегодня есть экономический смысл в том, чтобы убедить народ жить в одиночестве. Одиночки потребляют на 38 % больше продуктов, на 42 % больше упаковочного материала, на 55 % больше электричества и на 61 % больше газа на человека, чем семьи из 4 человек», — писала «Российская газета», ссылаясь на американские исследования, в одной из статей в 2012 году.
«Смену типовой модели потребителя легко проиллюстрировать упаковками известных марок сока: теперь не «Моя семья», а просто «Я». И даже главный атрибут современного успешного человека – iPhone, название которого можно прочитать как «Я-фон». Да и едва ли мы сможем назвать какой бы то ни было предмет потребления, который требовал бы от нас семейного пользования. Напротив, рыночной экономике выгоден именно индивидуальный потребитель. Потребительское общество сегодня – это в идеале общество одиноких потребителей».
Не отстает в этом тренде и рынок жилой недвижимости. Начиная с 2010-х годов, стал популярным мем на основе рекламного штампа «маленькая, зато своя», ориентированного в основном на молодежный сегмент. Наиболее невинный современный образец подобного обращения к целевой аудитории приведен ниже. Планировка предлагаемой квартиры однозначно говорит о том, что она не предназначена для семейного проживания. «Один дома» – новая норма. Если в стандартной советской хрущевке однокомнатной была только одна квартира из четырех, то теперь на долю однокомнатных квартир и студий приходится более половины от числа строящихся.
Семья — ячейка общества?
Из советской жизни нам известно выражение, приписываемое Фридриху Энгельсу: «семья – ячейка общества». На самом деле в его работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» именно такого выражения нет. «Ячейкой общества» Энгельс называл род, говоря о распаде которого, в частности, написал: «Отдельная семья становится хозяйственной единицей общества». Будучи одним из основоположников марксизма, Энгельс также стоял на позиции приоритета производственных отношений, поэтому подчеркивал именно хозяйственную основу семьи.
Но, как уже было сказано выше, индустриальный период развития общества вымыл производственный базис из-под семейного института. Мужчина и женщина стали трудиться раздельно, а вместо семьи основной «хозяйственной единицей общества» стала фирма, или корпорация. Производственные отношения перетекли из семьи — в фирму.
Если представитель аграрного общества, представляясь незнакомцам, говорил про себя: «Я Дункан Маклауд из клана Маклаудов», то современный человек говорит про себя чаще так: «Я Татьяна из компании "Орифлейм"». Принадлежность к семье перестала быть первичной формой самоопределения.
В свою очередь, корпоративные системы внутри себя всячески стараются пресекать семейственность как деструктивное явление. Автор этих строк, получивший первое образование по специальности «Управление персоналом», хорошо помнит курс «Микрополитика в организациях», где ему рассказывали о понятии «непотизм» и способах борьбы с ним в корпоративных структурах. В частности, прямо декларировалась необходимость избегать возможности двум близким родственникам работать в рамках одного подразделения или на смежных должностях.
Если взять для примера одну из самых культовых книг об управлении корпорациями — неоднократно переизданный бестселлер Ли Якокки «Карьера менеджера» (1984), — то в нем как раз повествуется о неэффективности управления корпорацией Генри Фордом II, внуком легендарного основателя одноименного бренда. Выход этой книги ознаменовал собой победу «революции менеджеров» и крах концепции династических корпораций. Эталонной корпорацией отныне стала считаться полностью обезличенная производственная система с минимальным влиянием конкретного человека и полностью исключенным семейным фактором.
Гораздо хуже обстоит дело для государственного служащего или публичного политика, в отношении которых наличие семьи есть некое безусловное основание для подозрения в приоритете личных интересов над общественными. Вспоминая новейшую российскую историю, можно взять для примера первого президента России Бориса Ельцина, одним из ключевых тезисов оппонентов которого были обвинения в коррупции и влиянии его семьи на политические процессы.
«Противоречие общественных, в том числе корпоративных, и личных интересов указывает на то, что семья – это никакая не «ячейка общества», а напротив, нечто обществу противостоящее. Человек либо строит семью, либо «идет в люди», двигаясь в общественных или корпоративных системах».
При этом отделение производственных отношений от семейных никак не уменьшает значимость первых, но усиливает давление на вторые, ставя современного человека перед тяжелым выбором приоритетов: либо семья, либо карьера. Сегодня баланс между работой и личной жизнью, в том числе вопросом создания семьи, а затем ее поддержанием, становится одним из главных вызовов в самоопределении и жизненной траектории человека.
Так что же такое «семейноцентричный город»?
Итак, традиционный город, существовавший во времена аграрного общества, по сути своей был семейноцентричным.
Дореволюционный российский город конца XIX века состоял из семейных усадеб, подобных той, которую описал Максим Горький в произведениях о своем детстве. Городская усадьба того времени – это, говоря современными словами, соединение производственной и жилой функции: либо ремесленная, либо торговая лавка — и прилегающие к ней жилые помещения. Каждая такая усадьба по сути своей была тем самым минимальным воспроизводственным контуром, о котором шла речь выше.
Не только дворянские, но и мещанские дома в городе имели наименование по семье, ими владевшей. На каждой лавке висела вывеска с именем владельца. Фамилии семей, живущих в дореволюционном российском городе, присутствовали как в визуально зримой среде, так и в топонимике.
В капиталистических странах такой порядок в значительной степени просуществовал до середины ХХ века. Когда мы смотрим фильм «Крестный отец», мы видим Нью-Йорк, состоящий из торговых улиц с лавками на первых этажах. Джейн Джекобс в книге «Смерть и жизнь больших американских городов» (1961), описывая тот же Нью-Йорк тех лет, рассказывает историю спасения маленькой девочки от подозрительного незнакомца на одной из городских улиц. В качестве героев-спасателей в истории фигурируют такие персонажи, как женщина из мясного магазина, которая ведет торговлю вместе с мужем, Джо Корнакья, который вместе с зятьями держит магазин кулинарии, торговец фруктами и владелец прачечной.
Именно так выглядит семейноцентричный город. Который мы потеряли.
Семейноцентричный город vs Корпоративный
Говоря о корпоративных системах и городе, важна не столько «революция менеджеров», создавшая современную модель корпорации, сколько другая революция, изменившая уже городской образ жизни и место семьи в городском пространстве. Это переход формата городской торговли от частных семейных лавок к большим универмагам и супермаркетам. Урбанист Григорий Ревзин в книге «Как устроен город» (2019), отсылая нас к появлению парижского магазина Au Bon Marché, по имени его основателя называет это событие «Революцией Бусико».
Вспоминая традиционную торговую улицу с частными семейными лавками из книги Джейн Джекобс, Ревзин пишет: «Наличие лавок – это симптом существования территориальных городских сообществ, поскольку сама лавка – покупка себе членства в нем. Революция Бусико – это следствие разрушения сообществ, возникновения современного "города толп"».
Территориальное сообщество, или соседство, состоящее из семей, владеющих лавками с прилегающим жильем, – базовая градостроительная единица семейноцентричного города. Из семейного дома с лавкой — далее соседства, или территориального сообщества, — подобно матрешке складывается город, центром которого выступает как раз семья как минимальный воспроизводственный контур.
В развитом индустриальном городе торговля как один видов производственных отношений из семейного дела превратилось в корпоративный бизнес. Семейноцентричная модель города сменилась на корпоративную, в которой вместо лавки бакалейщика или зеленщика с именем и фамилией, а также членами семьи, помогающими вести дело, есть единый большой сетевой супермаркет с корпоративным брендом.
«Произошедший в индустриальный период вынос производственных отношений из семьи в корпорацию, а также растущее в наше время преобладание жилья для одиночного проживания в сумме с трендом на индивидуализацию потребления лишает семью формы проявления в городском пространстве. «Город толп» изнутри оказывается городом одиночек».
Возможен ли семейноцентричный город сегодня?
С этого вопроса мы начали наше исследование. Ответ на вопрос о том, нужна ли человеку семья — и если нужна, то зачем, — с одной стороны, лежит в слишком интимной плоскости, а с другой — определяется системой ценностей конкретного человека. Если на ценностном уровне мы встаем на позицию, что нам важна семья как институт и мы хотим видеть семейноцентричный город как некий идеальный образ, то очевидно, что путь к появлению такого города состоит в восстановлении семьи как воспроизводственного контура — как залога ценности воспроизводства жизни в пространстве вечности, так и в сугубо экономическом понимании этого термина.
Вместе с тем именно город, как ограниченный пространственный ресурс, показал нам пределы тренда на индивидуализацию потребления. Оказалось, что места для индивидуального автомобиля у каждого взрослого человека в нем просто нет. Людям пришлось постепенно отказываться от персонального транспортного средства, выбирая общественный транспорт, такси или каршеринг. Возможно, нечто подобное со временем произойдет и с жилищным строительством, в котором государство начинает все больше регулировать параметры выпускаемого продукта. Так или иначе, ключевой вопрос остается один: возможно ли преодоление разрыва семьи и производственных отношений, который произошел в индустриальный период?
«В семейноцентричном городе именно семья является не только базовой хозяйственной ячейкой общества, но и основным градостроительным элементом. Это означает, что она должна иметь свое место в городской ткани и как производственная, и как потребительская единица. Ответ на вопрос, как это сделать – хороший вызов для архитекторов и урбанистов».